В квартире в столице суд признал за Оксаной долю в размере 60%, за Тарасом — 40%, с учетом документально подтвержденного превышения ее финансового вклада. Загородный дом разделили поровну, поскольку вклад сторон в данном случае был признан равным.
В коммерческом помещении Оксане также причиталось 60%, Тарасу — 40%. Итоговая стоимость доли Оксаны выглядела весомо даже на бумаге. А на фоне уголовного дела, где суммы были совсем другими, потеря значительной части имущества становилась для Тараса еще одной петлей на шее.
Оксана слушала и не чувствовала торжества. Она чувствовала усталость. Не ту, что от беспомощности, а ту, что от долгой и правильно сделанной работы.
Удовлетворение. Вот точное слово. Тарас не смотрел в ее сторону.
Его адвокат что-то записывал. На лице у Тараса было выражение человека, которому только что сообщили что-то, что он понимает умом, но принять не может. На выходе из зала Бондаренко пожал ей руку.
«Поздравляю, хорошая работа!» — «Ваша», — сказала Оксана. «Наша, — поправил он. — С документами, которые вы принесли, это была просто технически правильная работа. Документы — ваши». Она кивнула, застегнула пальто. Вышла на улицу.
Январская столица — белая, с морозцем, с запахом снега и выхлопа. Оксана постояла на ступеньках суда несколько секунд. Посмотрела на небо — чистое, без туч, с бледным зимним солнцем над крышами.
Позвонила маме. «Мама, суд закончился». — «Как?» — «Хорошо».
Пауза. «Хорошо, — повторила Галина Ивановна, — значит, правильно делала». — «Да, — сказала Оксана, — правильно».
Она убрала телефон. Машина ждала. Впереди был офис, звонки, отчеты и следующий день.
Такой же длинный и насыщенный, как все предыдущие, но теперь без лишнего груза. Однако радоваться было рано. Тарас подал апелляцию на следующий же день после решения суда.
Это было ожидаемо. Процессуальное законодательство позволяло обжаловать решение суда первой инстанции. И Тарас, очевидно, решил использовать каждый возможный инструмент, чтобы выиграть время.
«Это тактика, а не стратегия, — сказал Бондаренко, когда Оксана сообщила ему о подаче апелляции. — Апелляционный суд в данном случае, с учетом объема документальной базы, с высокой вероятностью оставит решение без изменений. Им нужно время, не победа».
«Зачем им время?» — «Хороший вопрос. Либо пытаются вывести что-то из активов до исполнения решения, либо ждут, чем закончится уголовное дело, в расчете, что, если оно развалится, можно будет договориться и по гражданскому делу. Либо просто не знают, что еще делать, и делают то, что умеют: затягивают».
Оксана подумала. «Пусть подают, мы не торопимся». Это была правда.
Она не торопилась, потому что знала: время в данном случае работало на нее, а не против. Уголовное дело двигалось своим ходом, следствие изучало документы, опрашивало свидетелей, запрашивало банковские выписки. Ткаченко работал методично.
Тарас между тем совершил еще одну ошибку, возможно, самую дорогостоящую. Узнав, что Максим дает показания следствию, он попытался на него надавить — не лично, через общего знакомого, который должен был передать Максиму простую мысль: лучше молчать. Максим, перепугавшийся к тому моменту до состояния человека, готового сотрудничать с кем угодно, лишь бы не оказаться крайним, немедленно сообщил об этом следователю.
Разговор оказался записан: Максим, по всей видимости, уже начал на всякий случай фиксировать все подряд. Давление на свидетеля — самостоятельное нарушение уголовного законодательства.
Это добавилось к основному обвинению самостоятельным эпизодом. Оксана узнала об этом от Кравченко: тот отслеживал ситуацию через свои каналы. «Он сам роет себе яму», — сказал Кравченко.
«Это не редкость, — ответила Оксана. — Люди, которые привыкли давить, продолжают давить даже тогда, когда это уже только вредит. Рефлекс сильнее разума». — «Ты говоришь о нем без злости». — «Злость — дорогое топливо. Я трачу его экономно».
В феврале Людмила Васильевна предприняла последнее самостоятельное действие, единственное, которое имело хоть какой-то практический смысл. Она сняла со своего личного счета крупную сумму, около четырех миллионов, ранее переведенную ей Тарасом, и направила ее на счет дальней родственницы. Очевидно, это была попытка скрыть средства сына от возможного ареста в рамках уголовного дела…
