Обратно к лагерю Марка несли на руках. Он то закрывал глаза, то снова открывал их, боясь, что всё исчезнет, если он перестанет смотреть. Лодыжка пульсировала, нос болел, тело знобило после пережитого. Люди говорили тихо и коротко. Никто не смеялся, никто не задавал лишних вопросов. Слишком необычным было то, что они только что увидели.
Львица шла следом на расстоянии.
Она не приближалась вплотную, не пыталась вернуть мальчика, но двигалась в ту же сторону, останавливаясь, когда группа останавливалась, и снова идя за ними. В её присутствии уже не было прежнего ужаса, хотя все понимали опасность. Даже сотрудники охраны, привыкшие к диким животным, смотрели на неё с напряжённым удивлением. Они не пытались резко прогнать её, лишь внимательно следили, чтобы никто не сделал лишнего движения.
У границы лагеря Марка встретила мать.
Она бросилась к нему так, будто всё это время сама не дышала. Отец едва успел опустить сына, как она уже обняла его, прижала к себе, покрывая поцелуями грязное, исцарапанное лицо. Она плакала открыто, не пытаясь скрыть слёз, повторяла его имя снова и снова, гладила по волосам, по плечам, будто проверяла, настоящий ли он, живой ли, здесь ли.
Марк тоже заплакал. Теперь, когда опасность вроде бы миновала, страх вышел наружу сильнее, чем в зарослях. Он уткнулся лицом в мать и дрожал всем телом. Ему хотелось сказать, что он виноват, что не хотел пугать, что просто пошёл посмотреть, но слова путались, а взрослые не требовали объяснений. В тот момент было важно только одно: он вернулся.
Позже врач обработал ссадины, остановил кровь, осмотрел лодыжку и зафиксировал её. Повреждение оказалось легче, чем могло быть, но боль оставалась сильной. Марку дали обезболивающее, уложили отдыхать и велели не двигаться. Он проваливался в сон неровно, будто сквозь густой туман. То слышал рядом шёпот родителей, то снова видел жёлтую траву, дерево, львиную морду над собой, блеск воды между камнями.
Когда он окончательно пришёл в себя, первым его вопросом был не вопрос о ноге.
— Где львица?
