Я вышла на кухню за уткой. Она стояла в духовке с самого утра: румяная, тяжёлая, пахнущая яблоками и специями. Я приоткрыла дверцу, горячий пар ударил в лицо, и в эту секунду услышала приглушённый шёпот из столовой. Дверь между кухней и комнатой была неплотно прикрыта.
Голос Марины я узнала сразу. Можно состариться, можно ослабеть, можно начать хуже слышать звонок телефона, но голос собственного ребёнка мать узнаёт из тысячи.
— Ты с телефоном всё решил? — спросила она у Романа почти беззвучно, но каждое слово долетело до меня отчётливо. — Надо, чтобы она в первый же день осталась без связи. Скажем, уронила в воду, забыла где-то, что угодно. Чем меньше звонков, тем проще будет потом объяснить, что она путается, теряется, не ориентируется. Врач ведь сказал: отсутствие нормального контакта с семьёй можно указать как тревожный признак.
Мир на мгновение накренился. Я схватилась за край кухонного стола. Металлическая ручка противня обожгла ладонь, но боль показалась далёкой, ненастоящей.
Значит, тот визит к специалисту был не случайностью. Значит, всё это — не странные совпадения, не моя подозрительность, не старческая мнительность, которой они так любили меня попрекать. Это был план. Холодный, расчётливый, семейный план избавления от матери.
Я стояла, слушая, как в столовой снова зазвенели бокалы. Потом медленно вдохнула. Медленно выдохнула. Достала утку, переложила её на блюдо. Руки вдруг стали крепкими и послушными, будто принадлежали не мне, а кому-то более спокойному и твёрдому.
Остаток вечера я помню кусками. Олеся хвалила корочку на утке. Назар рассказывал какой-то анекдот о своём партнёре. Марина всё время поглядывала на меня с преувеличенной нежностью. Роман спросил, положила ли я в чемодан тёплую кофту. Все они по очереди обнимали меня на прощание. Их губы касались моей щеки быстро, холодно, почти брезгливо.
Потом за ними закрылась дверь. Щёлкнул замок. В квартире стало так тихо, что я услышала, как в стене гудит труба.
Я долго стояла в прихожей. Потом подошла к большому зеркалу, которое висело там ещё с тех времён, когда мы с Павлом только въехали в эту квартиру. В этом зеркале я видела себя молодой женой, потом беременной женщиной, потом матерью двух школьников, потом вдовой. Теперь из глубины стекла смотрела пожилая женщина с усталыми плечами и глазами, в которых ещё оставалась последняя мутная вода боли.
Я смотрела на неё и ждала, что заплачу…
