— Ты монстр. Ты не мать. Ты хочешь нас добить.
Я закрыла глаза. Не от боли. Просто чтобы лучше услышать собственный голос.
— Ваша мать умерла в тот вечер, когда услышала разговор о телефоне, круизе и справке. Вы сами закрыли ей дверь. А я — только женщина, которая успела забрать своё до того, как вы забрали бы всё остальное.
— Мам, — Марина уже не плакала, а скулила, как испуганный ребёнок, — ну мы же твои дети…
Я позволила этой фразе повиснуть между нами. Сколько раз она спасала их? Сколько раз открывала мой кошелёк, мою дверь, мои руки?
— Эта роль закончена, — сказала я наконец. — Больше не звоните. Когда мне будет нужно, я сама выйду на связь.
И отключилась.
Я сидела на веранде, держа телефон в ладони. За окнами шевелились тёмные ветви сосен. Внутри было тихо. Где-то за сотню километров рушился мир, построенный на ожидании моей смерти. А в моём мире впервые за много лет появлялся порядок.
Прошёл месяц. Тишина стала плотной, обманчиво мирной. Я знала, что они не смирились. Люди, привыкшие брать, редко принимают закрытую дверь с первого раза. Они сначала дёргают ручку, потом стучат, потом начинают ломать замок и только после этого вспоминают о покаянии.
В доме Богдана я устроилась почти по-настоящему. По утрам выходила в сад, обрезала сухие ветки, собирала яблоки, сметала с крыльца иголки. Днём читала или разбирала бумаги. Вечерами сидела у печи и перебирала старые фотографии. Я не сразу решилась открыть шкатулку с семейными реликвиями. Там лежали первые пинетки Назара, прядь Марининых детских волос в бумажном конверте, фотографии, письма, открытки, которые они рисовали в детстве.
Сначала я думала, что сохраню всё. Потом поняла: эти вещи давно принадлежали не тем детям, которые были на снимках, а моей тоске по ним. Я держалась за картонные улыбки, потому что боялась признать — людей с этих фотографий больше нет. Может быть, они выросли. Может быть, я сама придумала их добрее, чем они были. Но в настоящем от них остались взрослые, которые принесли врачу папку с моим именем.
Они приехали в субботу, ближе к вечеру.
Я сидела на веранде с книгой и чашкой чая, когда услышала шум мотора. По просёлочной дороге к дому медленно поднималась чёрная машина. Она остановилась у ворот. Я закрыла книгу, положила очки на стол и стала смотреть.
Из машины вышли Назар и Марина.
Они выглядели так, будто за месяц прожили несколько лет. Назар похудел, под глазами у него залегли тёмные тени. Дорогая куртка висела небрежно, ворот был помят. Марина была без обычной укладки, с опухшим лицом и красными веками. Они казались не детьми, пришедшими к матери, а проигравшими игроками, которые ещё надеются уговорить крупье вернуть ставку.
Я не поднялась им навстречу. Они открыли калитку и пошли по дорожке. Чем ближе подходили, тем медленнее становились их шаги. Наверное, ждали крика, слёз, обвинений. Но спокойствие страшнее истерики. Его нельзя использовать против человека.
Первым не выдержал Назар. Лицо у него дрогнуло, исказилось, и он вдруг опустился на колени прямо на дорожку.
— Мама! — выкрикнул он. — Прости нас. Прости, если можешь. Мы были слепые, неблагодарные, глупые. Мы не понимали, что делаем.
Он попытался подползти ближе и взять мою руку, но я отодвинула её. Жест получился маленький, почти незаметный, но Назар замер так, будто я ударила его.
Марина стояла за его спиной и плакала, закрыв лицо ладонями.
— Мам, мы всё осознали, — продолжал он, глотая слова. — Я продам машину. Олеся отдаст украшения. Мы устроимся на любую работу, будем выплачивать тебе каждый месяц. Только не отталкивай нас. Мы без тебя не справимся. Мы ведь семья.
Он говорил долго. Сбивался, повторялся, бил себя кулаком в грудь, вытирал лицо рукавом. Рассказывал, что не спит, что Марина вся извелась, что им стыдно, что они поняли цену моей любви слишком поздно. Марина подхватывала между всхлипами:
— Мамочка, я каждый день вспоминаю, как ты с Дариной сидела, как ты мне помогала, а я… я дура была. Я всё испортила. Мы исправимся, правда.
Я слушала молча. Давала им выговориться до конца. Этот спектакль был поставлен лучше первого, потому что теперь они боялись по-настоящему. Но страх — не раскаяние. От страха человек плачет о себе.
Наконец Назар поднял на меня мокрые глаза. В них мелькнуло то самое: ожидание, расчёт, привычная уверенность, что сейчас мать дрогнет.
— Мам, — сказал он тише, — если ты хотя бы часть денег дашь… только на первое время. Самые срочные долги закрыть. Потом мы всё вернём. Клянусь, вернём. Просто сейчас нас раздавят….
