Её жизнь переменилась так резко, что первые дни казались не спасением, а болезненным сном. Из душного, промёрзшего барака её перевели в маленькую комнату при штабе — тесную, но чистую и, главное, тёплую. У неё появилась настоящая кровать с матрасом и одеялом. Вместо рваной телогрейки ей выдали грубое шерстяное платье, почти новое, без вшей и засаленных рукавов. Но сильнее всего действовала еда. Водянистую баланду из гнилой капусты сменили суп с мясом, каша с маслом, белый хлеб. Иногда Сердюк приносил ей из своих запасов банку консервов, плитку шоколада, яблоко. Для человека, который месяцами стоял у края голодной смерти, это было не лакомством, а возвращением тела из небытия.
Днём она работала в конторе. Сидела за старенькой машинкой Underwood, слушала сухой стук клавиш и перепечатывала бесконечные сводки, приказы, рапорты, таблицы. Сердюк в рабочие часы почти не обращал на неё внимания. Давал задания, проверял листы, иногда бросал короткие замечания, будто она была обычной служащей, а не заключённой, чья жизнь целиком зависела от его настроения.
Вечерами всё менялось. После ужина он вызывал её к себе в дом за пределами зоны. Там существовал другой лагерь — без крика конвоя, без барачной вони, без ледяного ветра в щелях. Ковры глушили шаги, в шкафах стояли книги до самого потолка, на патефоне лежали пластинки Шаляпина. Сердюк заставлял Марину переодеваться в шёлковый халат, который, видимо, когда-то принадлежал его жене. Она садилась в кресло у камина, держала в руках бокал вина и читала вслух Пушкина, Лермонтова, Толстого — тех самых авторов, о которых рассказывала детям в прежней, теперь почти неправдоподобной жизни.
Она читала, а он сидел напротив, курил трубку и смотрел. Долго, тяжело, не отводя глаз. В его взгляде не было простой страсти. Там смешивались восхищение, презрение, собственническое удовольствие и странное одиночество, которое Марина не хотела замечать, потому что жалость к нему показалась бы ей предательством самой себя. Когда часы били одиннадцать, он обычно говорил: «На сегодня хватит. Пора». И она вставала, потому что могла ненавидеть, молчать, каменеть внутри, но не могла отказаться.
То, что происходило потом, не сопровождалось грубостью в прямом смысле. Сердюк не кричал, не бил, не устраивал сцен. Он просто пользовался ею как тем, что принадлежит ему по должности и силе. Без нежности, без ласкового слова, почти без выражения лица. Для него это было такой же потребностью, как ужин, сон или трубка после работы. Для Марины — пыткой, от которой не оставалось синяков на коже, но с каждым разом становилось меньше её самой.
По утрам она просыпалась в чужой постели с чувством липкой внутренней грязи, одевалась, шла в контору и пыталась не думать. Превращала себя в механизм: вставить лист, нажать клавиши, переложить бумагу, поставить копию. Ночами, когда оставалась одна в своей комнатке, смотрела в промёрзшее окно на звёзды и плакала без звука. Она ненавидела Сердюка. И ещё сильнее ненавидела себя — за согласие, за хлеб, который ела, за тепло, в котором спала, за халат, который носила, за то, что выбрала жизнь ценой унижения.
Женщины из барака видели её на территории и отворачивались. В их взглядах Марина читала всё сразу: презрение, злость, зависть, отвращение. Для них она стала хозяйской подстилкой, предательницей, той, кто купила себе мягкую постель чужой бедой. Они не знали, как она каждую ночь умирает в этом тепле. Но иногда в толпе встречались другие глаза — не злые, а умоляющие, испуганные до пустоты.
Однажды к ней приблизилась совсем молодая девушка из прежнего барака. Почти ребёнок. Она оглянулась, прижала руки к груди и прошептала:
— Марина Павловна, попросите за меня майора. Я больше не выдержу. Я согласна на что угодно. Только бы в тепло.
Марина посмотрела на её почерневшие от обморожения пальцы, на серое исхудавшее лицо, на губы, которые тряслись не то от холода, не то от стыда. И вдруг увидела в ней себя — такой, какой сама стала бы через месяц лесоповала, если бы тогда в кабинете сказала окончательное «нет». Её выбор был ужасен, но он был выбором в пользу жизни. От этой мысли не становилось легче. Только яснее.
С тех пор Марина начала делать то, за что презирала себя ещё сильнее и без чего уже не могла существовать. Она помогала. Её положение давало крошечные возможности: вынести лишний кусок хлеба, выпросить старые валенки, добиться перевода больной женщины на работу полегче, передать одеяло той, кто не пережила бы следующую ночь. Она делала это тайно. Если бы Сердюк понял, он бы не простил ей собственной воли. Но для Марины это стало чем-то вроде покаяния — попыткой отдать хоть малую часть того долга, который она чувствовала перед всеми оставшимися в аду.
Так она жила долгие месяцы. В тёплой комнате, за машинкой Underwood, в доме с книгами и патефоном, среди шёпота, ненависти, мольбы и собственного стыда. Золотая клетка не переставала быть клеткой только потому, что в ней было тепло…
