Но что-то внутри нее тогда щелкнуло. Не громко. Холодно и окончательно. Она будет знать, где пустяк, а где беда. Она будет успевать. Или хотя бы делать всё, что можно, пока еще есть время.
В медицинское учебное заведение она поступила на бесплатное место по конкурсу. Стипендия позволяла не жить, а продержаться: самые дешевые крупы, проезд, подержанные учебники, ночные подработки санитаркой. На старших курсах она спала по четыре часа, иногда меньше, и не жаловалась. Жалобы не прибавляли ни денег, ни времени, ни сил. Диплом она получила с отличием — не потому, что считала себя особенной, а потому, что работала дольше других и не позволяла себе расслабляться.
Практику и дальнейшую подготовку она проходила здесь же, потом осталась в хирургии. Наставник дал ей сильную характеристику, но больше помочь не мог. У него самого не было ни связей, ни влияния.
Так Мирослава оказалась в этом отделении.
Три месяца.
Ей отдавали ночные смены, праздники, неудобные дежурства. Если кому-то нужно было уйти пораньше, семейные обстоятельства почему-то возникали именно у него, а оставалась Мирослава. Ей доставались пациенты, которых никто не хотел брать: бездомные, агрессивные, пьяные, без документов, без благодарных родственников, без надежды на что-то кроме врачебной помощи.
Она принимала это без споров.
Не из покорности. Из расчета.
Мирослава понимала: пока она новенькая, без громкого имени, без списка операций, о которых будут говорить в ординаторской, без человека за спиной, любая открытая ссора только даст повод поставить ее на место. Сначала надо сделать то, что невозможно будет не заметить.
Она еще не знала, что такая ночь уже близко.
— Мирослава Остаповна, — позвала из коридора медсестра Раиса. — Вас Григорий Матвеевич зовет.
Григорий Матвеевич Полищук, заведующий хирургическим отделением, был человеком лет пятидесяти пяти: тяжелый, краснолицый, с животом, натягивавшим халат, и голосом, в котором навсегда поселилась усталость чиновника от медицины. Он не был злым в прямом смысле. Скорее удобным. Для руководства — потому что не спорил. Для сильных коллег — потому что умел не замечать лишнего. Для тех, кто зависел от его решений, — это удобство оборачивалось совсем другой стороной.
— Садитесь, — сказал он, не отрываясь от бумаг.
Мирослава осталась стоять.
— Завтра ночью выйдете вместо Савчука. У него семейная ситуация.
Семейная ситуация означала, что Савчук снова договорился с кем-то наверху, а дежурство перекинули на нее. Четвертый раз за месяц.
— Хорошо, — ответила Мирослава.
Григорий Матвеевич наконец поднял глаза. Кажется, он ожидал хотя бы тени недовольства, вздоха, попытки возразить. Не получил ничего.
— Значит, договорились. Идите.
Она вышла…
