Речь пропала почти полностью. Врач говорил что-то про геморрагический инсульт, про обширность поражения, про реабилитацию, которая займет годы, если вообще принесет результат. Константин кивал с видом человека, который принимает информацию к сведению.
Никита прятался в телефоне. Дима держал меня за руку и молчал. Потом был семейный совет.
Через две недели после выписки Геннадия Павловича поместили в специализированный пансионат. Временно, пока решали, что делать дальше. Три сына, три жены, стол на кухне в квартире Константина.
Регина подала кофе и ушла деликатно, как ей казалось. Алла осталась. Константин говорил первым.
У него всегда был этот тон — деловой, как на совещании. Сказывался большой строительный бизнес, привычка управлять, привычка решать. «Я не могу взять отца к себе, у нас нет возможности, мы с Региной работаем, квартира не приспособлена, но я готов платить за хороший пансионат», — заявил он.
Никита переглянулся с Аллой. «Мы тоже не можем, квартира маленькая, у нас нет отдельной комнаты, нельзя же ребенка так стеснять», — сказал средний брат. У них не было детей, но Алла уже открыла рот, чтобы подтвердить.
Регина заглянула из коридора, будто случайно: «Таня же логопед, она умеет с такими работать». Дима не сказал ничего. Он сидел рядом со мной и смотрел в стол.
Я посмотрела на него и ждала. Одну секунду, две, но он молчал. «Хорошо, — сказала я, — я возьму его к нам».
Потом, уже дома, укладывая Артема спать, я думала, почему я согласилась. Из любви к мужу хотела, чтобы он не мучился от чувства вины. Из жалости к этому строгому, закрытому человеку, который лежит сейчас в пансионате и не может позвать на помощь.
А еще из профессиональной честности: я правда умела работать с такими пациентами, правда знала как. Из всего этого сразу. Я не думала, что это навсегда.
Первые месяцы стерлись в один длинный беспрерывный день. Геннадий Павлович занял нашу вторую комнату, ту, что я хотела сделать детской, когда Артем подрастет. Поставили специальную кровать, поручни в ванной, убрали пороги.
Я изучила заново все, что знала о постинсультной реабилитации, не как логопед, а как человек, которому предстояло это делать каждый день. Он не просился. Не жаловался.
Он просто лежал и смотрел в потолок с таким выражением, от которого сжималось что-то внутри. Это была не злость и не отчаяние, это было что-то хуже. Это было невыносимое достоинство человека, который всю жизнь не зависел ни от кого, а теперь не мог дотянуться до стакана воды.
Первое время он отворачивался, когда я помогала ему с гигиеной. Отворачивался и сжимал губы. Я делала все быстро, спокойно, без лишних слов, как с детьми, которые стесняются, когда у них что-то не получается.
Спустя месяц он перестал отворачиваться. Это была маленькая победа. Началась разработка руки, левой, здоровой, которую нужно было сделать рабочей.
Упражнения каждый день были простые, монотонные, изматывающие. Я сидела рядом и считала вслух, а он двигал пальцами, и по его лицу было видно, чего ему стоит каждое движение. Но он делал все без разговоров, без отказов.
Военная выправка в этом человеке никуда не делась, только переместилась внутрь. С речью было труднее всего. Слова застряли где-то глубоко.
Он слышал их, понимал, мог на них реагировать, но произнести не мог. Выходило что-то нечленораздельное, обрывки, и это его мучило. Я видела: мучило.
Бывший военный инженер, человек, привыкший формулировать точно и не терпящий приблизительности, вдруг провалился в немоту. Я работала с ним так же, как с детьми. Не торопила, не заканчивала за него фразы.
Я давала ему время. Учила дышать перед звуком. Учила находить слова там, где они еще оставались.
Через три месяца он произнес первое слово. Я зашла утром с завтраком: каша, чай, таблетки на блюдечке. Он посмотрел на меня долго, как всегда, этим своим внимательным взглядом, который ничего не пропускал.
Потом открыл рот. Я замерла. Он сделал усилие, видимое физически, как будто поднимал что-то тяжелое.
«Та-Таня». Прозвучало не «сын», не «Костя», не «помогите». Мое имя.
Два слога, и мое имя было первым. Я поставила поднос на тумбочку и вышла в коридор. Постояла там, глядя в стену.
У меня не было сил даже заплакать, я только стояла и дышала, думая о том, что три месяца ушло на два слога, и что эти два слога почему-то важнее всего остального. Потом вернулась и сказала: «Молодец, Геннадий Павлович, давайте еще раз». Он повторил…
