Мирослава подошла к Богдану. Он сидел, согнувшись, и смотрел в пол. Руки, когда-то с удовольствием вертевшие нож для бумаг перед испуганной девушкой, теперь беспомощно лежали на коленях.
— Вы выгнали меня без сострадания, — сказала она тихо, чтобы слышали лишь люди в первых рядах. — Я не поступлю с вами так же. Но скрывать правду ради вашего спокойствия тоже не стану.
Богдан поднял глаза. В них стояли слёзы.
— Я не знал о земле, Мирослава. Клянусь, не знал.
— Возможно. Но вы знали, что семнадцатилетней сироте некуда идти. Знали, сколько лет она работала в вашем доме. И всё равно отправили её на мороз, потому что так было удобно.
Он открыл рот, пытаясь оправдаться, но ни одно слово не показалось достаточным.
— Галина Остаповна тяжело больна, — продолжила Мирослава. — Можете забрать её туда, куда сочтёте нужным. Если подходящего места нет, она останется в небольшом доме на краю усадьбы. Я оплачу сиделку, врача, лекарства и всё необходимое. Старому человеку не следует умирать в страхе, даже если когда-то он не пожалел ребёнка.
Богдан закрыл лицо ладонями. Плечи затряслись. Он плакал беззвучно, словно вместе с фермой потерял последние опоры, позволявшие считать себя правым. Мирослава не отвернулась, но и не стала утешать. Прощение не требовало притворяться, что прошлого не существовало.
— А я? — наконец спросил он глухо. — Что будет со мной?
— Это зависит от вас. Вы взрослый человек и ещё можете работать. Я не дам вам денег на прежнюю жизнь и не позволю распоряжаться «Тихой Долиной». Но не стану мешать начать заново. Живите, трудитесь и попробуйте понять, кем можете стать без фамильного дома.
— Почему вы не хотите, чтобы я страдал так же?
Мирослава на мгновение закрыла глаза.
— Потому что я слишком хорошо знаю цену чужой жестокости и не позволю ей решать за меня.
Кирилл Степанович молча стоял в стороне. Он видел, как трудно ей даётся спокойствие. В каждом ровном слове звучала память о холодной лестнице, вокзальной скамье и голодных днях. Милосердие не отменяло боли — оно лишь не позволяло боли принимать решения.
Богдан попытался подняться, но ноги не слушались. Мирослава протянула ему руку. Он посмотрел на неё с изумлением и опёрся на ладонь той, кого когда-то считал беспомощной.
— Поезжайте к матери, — сказала она. — Сегодня ей вы нужны больше, чем этому залу.
Он кивнул и медленно направился к двери. Люди расступались. Никто не смеялся и не злорадствовал. Вид поверженного человека был слишком тяжёлым, а поступок Мирославы лишал толпу привычного удовольствия от чужого падения.
Когда зал опустел, распорядитель передал ей предварительные документы о покупке. Кирилл Степанович проверил подписи и убрал бумаги в папку.
— Вы сделали больше, чем требовал закон, — сказал он.
— Закон возвращает имущество. А человек должен решить, что делать со своей памятью.
На площади ждал автомобиль. Мирослава подошла к нему, но не села.
— Поезжайте следом, — попросила она водителя. — Я хочу пройти последнюю часть дороги пешком.
Кирилл Степанович не стал возражать. Он понимал: этот путь принадлежит только ей.
Мирослава свернула на знакомую дорогу. Ветер тянул за полы пальто, сухие листья бежали по обочине. Каждый поворот отзывался воспоминанием. Возле старой берёзы она когда-то стояла с мешком, не зная, куда идти. Теперь впереди находился дом, купленный её собственной компанией, и ни один человек больше не мог закрыть перед ней ворота…
