С Петро Семеновичем мы тоже остались связаны. Он продолжал работать в компании, хотя первое время каждый день ожидал увольнения. Однажды он принес мне новый финансовый отчет и остановился у двери, мял папку, не решаясь уйти.
— Олена Павловна, — сказал он наконец, — я много лет молчал. Пусть из страха, но молчал. Я не знаю, можно ли такое простить.
Я посмотрела на него. Передо мной стоял пожилой человек, который не был героем, но в решающий момент все же принес правду.
— Простить — не значит забыть, — сказала я. — Но вы помогли нам узнать то, что было спрятано. Теперь работайте честно. Этого достаточно.
Он поклонился так низко, будто получил не служебное распоряжение, а возможность снова уважать себя.
Компания медленно выздоравливала. Мы закрывали сомнительные схемы, возвращали партнеров, пересматривали договоры. Каждый исправленный документ казался мне маленькой победой над тем, что Степан оставил после себя. Я понимала: дом можно отмыть, счета восстановить, репутацию выстроить заново. Труднее всего очистить память. Но и это возможно, если рядом есть те, кто не позволяет прошлому стать твоей тюрьмой.
Данило часто уезжал по работе, но всегда звонил вечером.
— Ты ужинала?
— Да.
— Не врешь?
— Данило.
— Я просто проверяю. У меня теперь две бабушки и одна мама, все трое умеют скрывать усталость.
Я смеялась, а потом долго сидела с телефоном в руках. В этих коротких звонках было больше семейного тепла, чем во всех прежних торжественных застольях, где Степан изображал примерного мужа.
Кирилл Андреевич после той сцены в поместье несколько раз пытался через юристов оспаривать решения Глеба Андреевича. Но его поддержали немногие. Родственники, еще недавно перешептывавшиеся у ворот, быстро поняли: новый наследник не слабый мальчик, которого можно напугать фамильными правилами. Данило был вежлив, но тверд. А главное — рядом с ним стояла семья, которую он выбрал не по выгоде.
Однажды Кирилл прислал письмо с сухими извинениями. Я показала его Данилу.
— Что ответим?
Он пожал плечами.
— Ничего. Иногда молчание — самая спокойная форма прощания.
Я оставила письмо в ящике стола. Не сожгла, не порвала. Просто убрала туда, где хранились бумаги, не имеющие власти над моей жизнью…
