Его глаза расширились. Он отшвырнул конверт и бросился ко мне. Он бежал неуклюже, спотыкаясь в своей расстегнутой рубашке, и я с горечью отметила, что он бежит не как сын к матери, а как перепуганный ребенок к тому, кто всегда решал его проблемы. Но в его глазах не было раскаяния. Там был ужас потери.
— Мама! — закричал он, подбегая к забору. Он вцепился в холодные прутья решетки, отделявшие нас друг от друга. — Мама, ты с ума сошла? Ты видишь, что они делают? Останови их!
Я смотрела на него спокойно, ощущая странную отстраненность. Где-то внутри, в самой глубине, сердце матери кровоточило, но мой разум архитектора уже залил этот фундамент бетоном. — Я не могу их остановить, Трофим, — тихо сказала я. — Это больше не мой дом.
— Ты не могла этого сделать! — Его голос сорвался на визг. — Это же 12 миллионов! 12 миллионов гривен, мама! Ты потратила на него все свои сбережения! Ты не могла просто взять и подарить его каким-то зэкам! Это мое наследство!
Деньги. Снова деньги. Не «это наш дом», не «здесь вырос твой внук». 12 миллионов. Он видел не стены, хранящие тепло, а цифры на банковском счете.
— Это был дом, Трофим, — ответила я, и мой голос прозвучал тверже стали. — Я строила его как крепость для семьи. Но семьи там больше нет. А раз нет семьи, то зачем нужны стены? Теперь это просто актив. Налоговый вычет.
Я сделала паузу, глядя, как за спиной Трофима рабочие выносят из гостиной огромную безвкусную картину в золотой раме — портрет Лукерьи в образе императрицы, который она повесила на самое видное место.
— И знаешь, Трофим, — продолжила я, кивнув на рабочих, — в отличие от тебя и твоей новой родни, эти люди знают цену второму шансу. Они знают, что такое потерять всё и строить жизнь заново. Ты этого не знаешь. Но скоро узнаешь.
— Ты чудовище! — раздался вопль. Лукерья. Она увидела меня. Увидев виновницу крушения своего мира, она окончательно потеряла человеческий облик. Забыв про гостей, про свой статус, про холод, она бросилась ко мне.
Ее лицо было перекошено яростью. Рот открыт в немом крике. Руки скрючены, словно когти гарпии. — Это ты! Это всё ты, старая ведьма! — визжала она, несясь через лужайку. — Я убью тебя! Я выцарапаю тебе глаза!
Она бежала прямо на меня. Трофим отшатнулся, не пытаясь ее остановить. Он просто смотрел. Но она не добежала. Путь ей преградили. Молча, слаженно, как единый механизм.
Трое рабочих фонда — те самые бывшие заключенные, которых так боялись гости, — шагнули вперед и встали между мной и разъяренной фурией. Они не подняли рук, не сделали ни одного агрессивного движения. Они просто встали стеной. Плечом к плечу.
Огромный детина со шрамом через всю щеку скрестил руки на груди и посмотрел на Лукерью сверху вниз. В его взгляде было столько спокойного, тяжелого презрения, что она врезалась в этот взгляд, как в кирпичную кладку. Она остановилась в полуметре от них, задыхаясь, брызжа слюной.
— Не трогайте меня! — зашипела она, пытаясь обойти живую стену. — Пустите! Я ей устрою! Она лишила меня всего! — Гражданочка, — прогудел детина, не шелохнувшись. — Отойдите от Пелагеи Карповны. Руки коротки.
Лукерья замерла. Она оглянулась. Вокруг стояли ее гости. Дамы в мехах, чиновники с бокалами, ее дочь Анфиса, прижимающая к себе внука. Все они смотрели на нее. Свет прожекторов безжалостно освещал ее перекошенное лицо, потекшую тушь, растрепанные волосы.
Она поняла, что проигрывает. Что ее спектакль окончен. И тогда истерика сменилась паникой. Настоящей, животной паникой загнанного зверя, который понимает, что нора завалена камнями. Она повернулась к Трофиму. Потом к Анфисе. Потом снова ко мне….
