Двадцать лет назад трехлетний мальчик стоял у окна детского дома и ждал маму. Он помнил ее голос, запах духов и теплые руки, которые показывали ему белку в сосновом лесу. «Это наше семейное место», — говорила она тогда.
Сегодня этот мальчик, успешный бизнесмен, идет в банк на встречу, которую готовил целый год. У него в кармане визитка частного детектива и фраза, которую он репетировал сотни раз. Фраза, которая перевернет жизнь женщины за стеклом. Женщины, которая когда-то сказала: «Не могу больше», — и исчезла навсегда. Но правда о том дне окажется совсем не такой, как он думал всю жизнь.
Ленточка на ножницах дрожала, как листок на ветру. Алексей Морозов стоял в толпе, наблюдая, как директор детского дома №47 готовится перерезать алую полоску. Два миллиона — именно столько перевел он полгода назад, чтобы сегодня стоять здесь незамеченным.
— Благодаря нашему доброму ангелу эти стены снова наполнятся детским смехом! — торжественно объявила Елена Викторовна, та самая директор, которая двадцать лет назад записывала в журнал: «Морозов Алексей, 3 года; Морозова Мария, 1 год».
Ножницы щелкнули, ленточка упала на линолеум. Алексей поправил манжет — старая привычка, выдававшая волнение. Толпа потянулась внутрь на экскурсию. В холле его встретил стенд «Наши лучшие выпускники», и сердце ухнуло вниз. На центральной фотографии он обнимал Машу. Ей тогда было шесть, ему – восемь. Оба улыбались в объектив так, словно знали секрет.
— «Алеша и Маша Морозовы», — прочитала вслух какая-то женщина рядом. — Смотрите, какие милые! Интересно, где они сейчас?
Среди экскурсантов Алексей заметил знакомое лицо — воспитательница Галина Ивановна, постаревшая, но все та же добрая. Она рассказывала гостям про новую игровую комнату, и ее голос вернул его в детство, в то время, когда она читала им сказки перед сном.
— Галина Ивановна помнит каждого своего воспитанника, — говорила директор. — Тридцать лет посвятила детям.
Алексей не выдержал. Развернулся и быстро пошел к выходу, не дожидаясь окончания церемонии. В машине сидел полчаса, держа в руках папку с детскими фотографиями, и плакал так, как не плакал с тех пор, как узнал, что Машу хотят удочерить без него.
Кофейная пенка в чашке напоминала облако, такое же бесформенное и готовое раствориться от любого движения. Алексей осторожно поставил чашку на блюдце, стараясь не дребезжать, и посмотрел на Игоря Петровича. Частный детектив был похож на уставшего учителя географии: мятая куртка, потертый портфель, очки на кончике носа.
— Людмила Сергеевна Краснова, 45 лет, — Игорь Петрович разложил фотографии веером. — Управляющий филиалом Банка на Центральной. Живет одна, замужем не была, детей официально нет.
Алексей взял верхнюю фотографию дрожащими пальцами. Женщина средних лет выходила из банка: в руках сумочка, на лице усталость. Но глаза остались теми же — серыми, как дождевые тучи.
— Это она, — прошептал он, и в горле встал комок размером с кулак.
— Ведет затворнический образ жизни, — продолжал детектив, перебирая бумаги с шелестом, похожим на шепот сухих листьев. — Работа, дом, кладбище по пятницам. Одни и те же цветы, одна и та же могила. Муж умер в 2004 году.
В том самом году, когда их с Машей сдали в детдом. Совпадение? Алексей почему-то был уверен, что нет.
— Больше копать не нужно, — сказал он, пряча фотографии в портфель. — Дальше я сам.
Игорь Петрович кивнул, допил кофе и встал, оставив на столе лишь влажный след от чашки как память о том, что некоторые встречи меняют жизнь навсегда.
Зеркало в спальне отражало человека, который репетировал самый важный разговор в своей жизни. Алексей поправил галстук и произнес:
— Здравствуйте, я хотел бы открыть депозит на имена Алексея и Марии.
Голос дрожал. Он сел на кровать и открыл тетрадь с письмами матери — написанными, но никогда не отправленными. Страницы шелестели под пальцами, и он вспомнил, как в детдоме успокаивал плачущую Машу: «Мама обязательно вернется. Я знаю». Как верил в это сам, засыпая в узкой кровати под окном.
Вдруг яркой вспышкой всплыло воспоминание: лесная поляна, высокие сосны, запах хвои и грибов после дождя. Папа показывает следы белки на мягкой земле, мама собирает в корзинку подосиновики, Маша спит в коляске под теплым пледом. «Это наше семейное место», — говорила тогда мама, и ее голос был как мед, тягучий и сладкий.
Алексей захлопнул тетрадь. Завтра, когда мать будет сидеть за своим столом в банке, он войдет и произнесет эти слова. И посмотрит, остался ли в ее глазах хоть кусочек той женщины, которая когда-то называла их с Машей своими сокровищами. Будильник тикал на тумбочке, отсчитывая последние часы перед встречей, которой он ждал двадцать лет.
Табличка на двери кабинета читалась как приговор: «Л. С. Краснова, управляющий». Алексей постоял в коридоре банка, слушая, как где-то печатают на клавиатуре, звенят телефоны, и люди решают вопросы, которые завтра забудутся. Он толкнул дверь.
Женщина за столом подняла глаза от документов, и время остановилось. Те же серые глаза, тот же изгиб бровей, только лицо стало строже, а в уголках рта появились морщинки, говорящие о том, что улыбается она редко.
— Чем могу помочь? — спросила она, и голос был вежливый, профессиональный, абсолютно чужой.
— Я хотел бы оформить депозит. — Алексей сел на стул напротив, стараясь не смотреть на ее руки — те самые руки, которые когда-то вытирали ему нос и завязывали шнурки. — На имена Алексея и Марии.
Мать не дрогнула. Взяла ручку, придвинула бланк, начала заполнять графы аккуратным почерком. Будто он назвал самые обычные имена на свете.
— Сумма депозита? — уточнила она, и ручка замерла над бумагой.
— Пятьсот тысяч, — сказал Алексей. — Это… для детей. Для их будущего…
Обсуждение закрыто.