Единственная оставшаяся возможность была связана с медсанчастью. Там работала врач Ольга Степановна, женщина пятидесяти с лишним лет, спокойная, суховатая, с глазами человека, который за два десятилетия в колонии видел слишком многое и потому давно перестал удивляться. Перед отправкой Куратор сказал мне: в крайнем случае через нее можно передать условную фразу. Она не будет знать деталей, не спросит лишнего, просто запустит канал.
В понедельник утром, во время обхода бараков перед сменой, я подошел к ней с жалобой на головную боль. Она надела манжету тонометра, стала мерить давление. Я наклонился чуть ближе и тихо произнес фразу, которую держал в памяти много лет и надеялся никогда не использовать.
Ольга Степановна не изменилась в лице. Записала что-то в карту, сказала обычным голосом:
— Если продолжится, зайдете за таблеткой.
И перешла к следующему.
Я не знал, дошел ли сигнал. Не знал, жив ли канал. Не знал, сколько времени понадобится Куратору, если сообщение все-таки окажется у него. А Дениса должны были этапировать утром во вторник.
Вечером Князь снова подошел ко мне у входа в барак, где перед отбоем люди толпились к умывальной.
— Ну что, надумал?
— Да. Утром, перед этапом, я помогу Лозовому с сумкой. В столовой легче проверить подкладку — там толчея, охрана смотрит на общий порядок. Если бумаги при нем, заберу. Потом отдельно скажу ему пару слов, пока поведут к воротам. Чтобы понял, какой вариант для него спокойнее.
Князь всматривался в меня долго. Впервые в его взгляде мелькнуло не доверие даже, а желание довериться. Когда человеку срочно нужен инструмент, он иногда перестает замечать, что у инструмента есть собственная воля.
— Хорошо, — сказал он. — Седой будет рядом. Прикроет, если что.
Я кивнул. Ночь впереди растянулась, как темный коридор. Я лежал на шконке и мысленно разбирал завтрашнее утро по шагам: столовая, сумка, Седой рядом, Денис, охрана, Князь, возможный срыв. Я представлял, где встану, какой рукой возьму сумку, как отведу взгляд охранника, как не позволю Седому оказаться за спиной. Потом стирал схему и строил заново, потому что в таких условиях ни один план не выдерживает первого чужого импульса. Когда-то перед штурмом у меня были группа, оружие, план отхода и связь. Теперь — только игла, чужое имя и фотография дочери, спрятанная среди личных вещей.
Около четырех утра дверь барака тихо скрипнула. Луч фонаря прошел по нижнему ряду и остановился у моей шконки. Это был не Седой. Молодой контролер, которого я почти не знал, прошептал:
— Коваленко. К врачу. Срочно. Голова болит, помните?
Условный ответ. Сигнал дошел. Я поднялся, натянул робу и пошел за ним по темному коридору, стараясь ступать так же ровно, как всегда. Любое ночное движение могло стать поводом для чужого вопроса. А вопросов у Князя и без того становилось слишком много…
