Я вспомнил взгляд Глеба. Вспомнил его трясущиеся руки, его дорогие часы, его панику из-за этой комнаты. «Там документы на дачу».
— Нет, сынок, — прохрипел я, поднимаясь с кресла.
Ноги были ватными.
— Это не документы на дачу. Это твой приговор.
Я не спал всю ночь. Я ходил по квартире из угла в угол, как загнанный волк. Синяя тетрадь жгла мне руки.
Я перечитывал даты, пытаясь сопоставить их с событиями нашей жизни. Вот 1996 год. Глеб поступает в институт.
Мы продаём гараж, чтобы оплатить взнос. В тетради запись: «Дополнительно. Неделя». Вот 2010 год.
Глеб открывает первый бизнес. Просит денег в долг. Мы даём всё, что было на книжке. В тетради запись: «Пятьдесят тысяч сверх нормы».
Утром, едва небо посерело над крышами соседних многоэтажек, я оделся. Бриться не было сил, щетина царапала воротник свитера. Я положил тетрадь во внутренний карман куртки, ближе к сердцу, которое теперь билось с перебоями, тяжело и глухо.
Мне нужно было в банк. Утро в нашем районе всегда начинается одинаково хмуро. Дворники скребут лопатами асфальт, издавая звук, от которого ноют зубы.
Машины, покрытые инеем, натужно кашляют, прогревая двигатели. Из подъездов выходят люди, серые, сонные, закутанные в шарфы по самые глаза, спешащие к автобусной остановке. Я влился в этот поток.
Я шёл, опираясь на палку — колено ныло к смене погоды, — и мне казалось, что все вокруг знают мою тайну. Что они смотрят на меня и думают: вон идёт старый дурак, которого сорок лет водили за нос. Отделение банка открывалось в девять.
Я был там в восемь сорок. Стоял у закрытых стеклянных дверей, переминаясь с ноги на ногу, дышал на замёрзшее стекло. Рядом топталась ещё пара пенсионерок, обсуждающих цены на творог.
— А Вера-то Андреевна, Царствие Небесное, тоже тут часто бывала, — вдруг сказала одна из них, баба Нюра из третьего подъезда. Узнала меня, несмотря на поднятый воротник. Я вздрогнул.
— Часто, говоришь?
— Да почитай каждую неделю, Тимофей Ильич. Мы уж смеялись — на работу, мол, ходит. Всегда к открытию.
И всегда к одной и той же операционистке, к Ленке, что в пятом окне. В девять ноль-ноль охранник лениво отпер замок. Я вошёл первым.
Не стал брать талончик в терминале. Эти бездушные машины меня всегда путали. Я пошёл прямо к администратору.
Молодая девица с приклеенной улыбкой.
— Мне нужно к управляющей, — сказал я.
— У вас назначено? Ольга Петровна занята.
— Скажи ей: муж Веры Беловой пришёл. По поводу наследства и вкладов. Дело срочное.
Управляющая, Ольга Петровна, была женщиной моих лет, строгой, с высокой причёской.
Она знала Веру. Она вышла ко мне через пять минут, пригласила в кабинет.
— Примите мои соболезнования, Тимофей Ильич. Вера была пунктуальным клиентом.
Я сел на стул, положил палку на колени.
— Ольга Петровна, я не буду ходить вокруг да около. Я нашёл дома записи. Моя жена снимала со счёта деньги.
— Много денег. Каждую неделю. Мне нужно знать куда.
Управляющая сняла очки, потёрла переносицу. Она явно чувствовала себя неловко.
— Тимофей Ильич, есть такое понятие «банковская тайна». Но раз Вера умерла, а вы, я так понимаю, вступаете в наследство… — Она вздохнула, повернулась к компьютеру, постучала по клавишам. — Да, счёт практически пуст. Там осталось 50 гривен 30 копеек.
— А куда уходили переводы? — спросил я, подавшись вперёд. — На какой счёт?
Ольга Петровна посмотрела на меня поверх монитора странным взглядом. В нём была смесь жалости и недоумения.
— Никаких переводов не было, Тимофей Ильич. Вера Андреевна никогда не делала безналичных операций. Она не доверяла, как она говорила, цифрам в воздухе.
— Тогда как, наличными?
— Она всегда заказывала наличные заранее, крупные купюры, всегда в четверг. Приходила, снимала в кассе, клала в конверт. Обычный почтовый конверт без марок. И уходила.
— Куда уходила?
Обсуждение закрыто.