Я медленно повернул голову.
— Держусь, Глеб. А что мне будет? Я старый, меня ломом не перешибёшь.
Сын как-то криво усмехнулся и поправил манжет рубашки. И тут мой взгляд зацепился. На его запястье, выглядывая из-под рукава пиджака, блеснул металл.
Часы. Массивные, золотые, с тяжёлым браслетом. Rolex. Или очень качественная подделка, или настоящие.
В голове что-то щёлкнуло. Три дня назад, когда Вера умерла в больнице, Глеб звонил мне ночью. Он рыдал в трубку, говорил, что у него полная катастрофа с бизнесом, что счета арестованы налоговой, что он не может дать ни копейки на похороны.
— Батя, выручай, у меня даже на бензин нет, кредиторы душат, — ныл он тогда.
Я оплатил всё. Гроб, место, поминки, транспорт. Я выгреб всё, что было на моей пенсионной карте, и ещё занял у Петровича.
Потому что это для матери. А теперь он сидит здесь, пьёт водку и сверкает часами, которые стоят, как моя машина, а то и дороже.
— Хорошие часы, — тихо сказал я, не отводя взгляда от его запястья.
Глеб дёрнулся, словно его ударили током. Резко одёрнул рукав, пряча золото. Глаза его забегали.
— А? Это… Да это реплика, пап, китайская.
— Друг подарил, чтобы статус поддержать, на переговоры ходить. Ты же понимаешь, бизнес сейчас, имидж — это всё.
Он врал. Я знал, когда он врёт.
У него в такие моменты дёргалось левое веко. Совсем чуть-чуть. Привычка с детства, когда он стащил у меня из кошелька десятку на жвачки.
— Имидж, значит, — протянул я. — А на памятник матери у тебя имиджа не нашлось.
Глеб покраснел. Пятна пошли по шее.
— Пап, ну не начинай. Ты же знаешь ситуацию. Я всё отдам. Как только тема с поставками выгорит…
Он замолчал, налил себе ещё водки и выпил залпом. Разговор за столом снова стал громким. Кто-то вспоминал, как Вера пекла пироги с капустой.
Глеб расслабился, видя, что я не продолжаю допрос. Но внутри меня уже заворочался тяжёлый, холодный червь сомнения. Через час, когда народ повалил курить на лестничную клетку, Глеб подошёл ко мне снова.
Он уже заметно захмелел, осмелел.
— Слушай, батя, тут такое дело… — Он понизил голос, озираясь на дверь кухни. — Мама говорила… В общем, у неё в кабинете в секретере папка лежала с документами на дачу и старыми счетами.
— Мне бы забрать её надо. Там… Там доверенность какая-то старая на моё имя. Юрист спрашивал для переоформления.
— Какая доверенность? — Я нахмурился.
— Дача на мне. Квартира на нас с матерью. Чего тебе оформлять?
— Ну, пап, ты не понимаешь юридических тонкостей.
В его голосе прорезались истеричные нотки.
— Там нюансы с землёй. Короче, дай ключи от кабинета, я быстро гляну и заберу, чтобы потом не мотаться.
Он протянул руку ладонью вверх. Ждущий жест, требовательный.
В его глазах я увидел не скорбь, я увидел страх и жадность. Такую животную, неприкрытую жадность, от которой становится стыдно не тому, кто жаждет, а тому, кто на это смотрит. Кабинет.
Маленькая комнатушка, бывшая кладовка, которую Вера переделала под себя. Она там вышивала, читала, хранила свои квитанции. Она всегда запирала её на ключ, когда приходили гости.
— Порядок люблю, Тимоша, — говорила она.
— Ключи у меня, — сказал я, глядя сыну прямо в переносицу. — Но в кабинет я пойду сам. Завтра. Сегодня не до бумажек.
— Пап, ну мне срочно! Завтра юрист уезжает! — Глеб почти сорвался на крик, привлекая внимание Светки, моей дочери, которая тихо мыла посуду на кухне.
— Я сказал…
— Нет, — отрезал я. Голос прозвучал, как удар молота по наковальне. — Сядь и выпей за мать. Или уходи.
Глеб застыл. Его лицо перекосилось злобой, но он тут же натянул маску оскорблённой невинности.
— Ладно, ладно, батя, как скажешь. Я просто помочь хотел.
Он отошёл, но я чувствовал его взгляд спиной. Тяжёлый, липкий взгляд.
Когда последние гости разошлись, и Света, поцеловав меня в колючую щёку, уехала к детям, я остался в пустой квартире. Тишина давила на уши. Тиканье настенных часов казалось грохотом.
Я подошёл к двери вверенного кабинета, достал связку ключей. Руки дрожали. Зачем Глебу так срочно понадобились старые счета? Откуда у банкрота золотые часы?
И почему моя Вера, которая никогда ничего от меня не скрывала, последние годы вздрагивала от каждого телефонного звонка? Я повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел.
Я ещё не знал, что открываю дверь в ад. Дверь подалась с тихим скрипом, будто жалуясь на вторжение. Я шагнул через порог и сразу ощутил этот запах.
Запах сухой лаванды, старой бумаги и её духов «Красная Москва», которыми она душилась только по праздникам. Запах был настолько живым, густым, что мне на секунду показалось — она здесь. Сидит в своём кресле у окна, склонившись над пяльцами, и сейчас поднимет голову, поправит очки на носу и спросит: «Тимоша, ты чего не спишь?»
Но кресло было пустым. На спинке висела её шерстяная кофта, серая, растянутая, с катышками на рукавах. Она надевала её, когда знобило. Я протянул руку, коснулся шерсти.
Она была холодной. В этой комнате всё было холодным. Я щёлкнул выключателем. Жёлтый свет старой люстры с одним перегоревшим плафоном выхватил из полумрака тесный мир моей жены.
Швейная машинка «Подольск» в деревянном футляре, стопки журналов «Бурда» за лохматые годы и тот самый секретер — лакированный гроб на ножках, гордость советского дефицита 80-х. Я подошёл к нему, чувствуя себя вором в собственном доме. «Прости, Вера», — прошептал я в пустоту.
— «Но Глеб, он что-то знает, и я должен узнать тоже». Ключ мягко провернулся в скважине откидной столешницы. Я опустил крышку.
Внутри царил идеальный порядок, тот самый, от которого меня порой коробило при жизни. Ручки в стаканчике, одна к одной. Квитанции за квартиру в отдельной папке по годам, скреплённые скрепками.
Стопка поздравительных открыток. Я начал перебирать бумаги. Сначала осторожно, боясь нарушить симметрию, а потом быстрее, лихорадочнее.
Документы на дачу?
Обсуждение закрыто.