Он начал говорить заученную фразу о том, что вход только по пропускам и спискам, но слова застряли у него в горле, когда он увидел, кто именно идёт на него. Это был критический момент, точка невозврата. Елена знала, что если они остановятся сейчас, если проявят хоть каплю неуверенности, их скрутят, запихнут в машины и увезут подальше, а стариков просто разгонят по домам.
Поэтому она не замедлила шаг ни на секунду. Она смотрела прямо в глаза охраннику, и в её взгляде было столько властной силы, столько презрения к его жалкой роли цепного пса, что он невольно отступил на полшага. Отец Фёдор поднял крест выше и начал громко читать молитву.
Его голос, поставленный годами службы, перекрывал даже музыку из динамиков. Охранники переглянулись. Они были готовы бить пьяниц, выкидывать должников из домов, ломать руки конкурентам, но ударить священника с крестом и стариков в орденах, да ещё и на глазах у сотен людей, которые уже начали оборачиваться в их сторону, было табу.
Это было то, что не прощается даже в криминальном мире, то, что могло вызвать настоящий бунт. Старший охранник выругался сквозь зубы и махнул рукой своим парням, приказывая пропустить странную группу, решив, видимо, что пусть с этим разбирается сам хозяин. Елена, священник и ветераны вошли на площадь, и толпа расступилась перед ними, как море перед Моисеем.
Люди замолкали, прекращали жевать бесплатные пирожки, переставали смеяться. По рядам прошёл шёпот, похожий на шелест сухой листвы. «Смотрите, это же та городская, а с ней поп и дед Митя.
Что происходит?» Елена чувствовала на себе сотни взглядов — удивлённых, испуганных, враждебных, — но она не опускала головы. Она вела свой маленький отряд прямо к сцене, разрезая толпу клином. Наталья, которая уже была в гуще людей, незаметно подала знак своим ученикам и надёжным знакомым, и те начали пробираться ближе к проходу, создавая живой коридор, чтобы никто не мог ударить Елену в спину.
Воздух на площади стал таким плотным от напряжения, что, казалось, достаточно одной искры, чтобы всё взорвалось. Виктор стоял на трибуне, возвышаясь над толпой, и наслаждался моментом своего триумфа. Он был одет в дорогой итальянский костюм, который смотрелся нелепо на фоне деревенских телогреек, и держал речь о патриотизме, о памяти предков, о том, как его дед Георгий проливал кровь за эту землю.
Он говорил складно, уверенно, привыкший, что никто не смеет ему возразить, но вдруг заметил какое-то движение в толпе. Он осёкся на полуслове, увидев, как к сцене приближается Елена в сопровождении священника и стариков. Его лицо на мгновение потеряло маску благодушия, исказившись от гримасы чистой животной злобы.
Он понял, что его ночная охота провалилась, что городская гостья не сбежала, а пришла прямо в его логово, и пришла не одна. Виктор метнул взгляд на начальника своей охраны, стоявшего сбоку от сцены, и сделал едва заметный жест рукой — «убрать». Но было уже поздно.
Елена и её спутники подошли к самым ступеням сцены. Охранники, стоявшие у лестницы, двинулись было навстречу, но путь им преградили люди из толпы — те самые, которых подготовила Наталья. Возникла суматоха, кто-то крикнул: «Дайте дорогу ветеранам!» И этот крик подхватили другие.
В деревне, где каждый второй дом потерял кого-то на войне, уважение к старикам было вшито в подкорку, и даже страх перед Виктором отступил перед этим древним законом. Охранники замялись, не зная, что делать, а Елена, воспользовавшись замешательством, взбежала по ступеням на сцену. Она двигалась легко и стремительно, как хищная птица, и через секунду уже стояла у микрофона в двух метрах от опешившего Виктора.
Виктор попытался перехватить инициативу. Он шагнул к ней, закрывая микрофон своим массивным телом, и прошипел так, чтобы слышала только она, что сейчас её выведут отсюда и спрячут в лесу так глубоко, что никто никогда не найдет. Но Елена не отступила.
Она достала из кармана папку с документами и подняла её высоко над головой, чтобы видели все — и люди на площади, и оператор местного телеканала, который, повинуясь инстинкту журналиста, направил камеру прямо на неё. В этот момент отец Фёдор, оставшийся у подножия сцены, начал петь «Вечную память», и его мощный бас, поддержанный слабыми, дребезжащими голосами ветеранов, создал такую торжественную и жуткую атмосферу, что Виктор замер, словно парализованный. Елена подошла к микрофону.
Виктор попытался вырвать его, но она резко перехватила стойку и, глядя ему прямо в глаза, громко, на всю площадь произнесла: «Ты лжёшь. Твой дед не герой, он убийца и вор». Её голос, усиленный мощными динамиками, раскатился над площадью, ударился о стены домов и вернулся эхом, которое, казалось, разрушило саму ткань реальности, в которой жила эта деревня последние семьдесят лет. Толпа ахнула единым выдохом.
Музыка смолкла. Звукорежиссёр, испугавшись или растерявшись, вырубил фонограмму. Наступила тишина…
