Виделись они буквально несколько раз в году, обмениваясь лишь короткими, сухими дежурными фразами. За это время девушка еще больше повзрослела, ее характер приобрел заметную строгость и внутреннюю жесткость, ведь работа в окружении матерых уголовников неминуемо закаляет любого человека. Богдан замечал эти перемены в ее поведении и мысленно их полностью одобрял. Он с гордостью понимал, что дочь его лучшего друга Дмитрия выросла настоящим бойцом, а не слабой, безвольной размазней. Но в две тысячи двадцать третьем году размеренная жизнь зоны пошатнулась — прибыл новый этап с заключенными.
В числе новеньких оказались двое весьма примечательных блатных персонажей: Игорь Холоденко, носивший среди своих кличку Лед, и Максим Днепров, известный в криминальных кругах под погонялом Днепр. Лед был тридцатидвухлетним, сухощавым парнем с хищным, острым профилем и колючим, бегающим взглядом. Для него это была уже вторая ходка в тюрьму за совершенный вооруженный разбой. Его напарник, двадцатидевятилетний Днепр, обладал невероятно широкими плечами, грубыми манерами и уродливым шрамом, рассекавшим правую щеку. Несмотря на то что это была его первая отсидка, вел он себя вызывающе нагло, всем своим видом показывая, что за ним стоит какая-то мощная сила с воли.
Эти двое были переведены в ИК-29 из другой колонии и всегда держались вместе, мня себя невероятно авторитетными фигурами. Они относились к категории блатных, но отнюдь не являлись настоящими законными ворами, а в преступной иерархии эта разница имеет колоссальное, принципиальное значение. Если истинные воры неукоснительно соблюдают древние неписаные законы и чтут понятия, то такие блатные, как эта парочка, привыкли руководствоваться исключительно собственной наглостью, грубой силой и беспределом. Лед и Днепр с первых же дней пребывания на новом месте начали агрессивно качать свои права.
Они безапелляционно требовали выделить им самые комфортные и теплые места в жилом бараке, настаивали на назначении их на самую легкую, непыльную работу и грубо требовали от остальных зэков подчеркнутого уважения к своим персонам. Местные смотрящие, стиснув зубы, пока предпочитали терпеть их вызывающие выходки, но уже начали бросать в сторону новичков косые, неодобрительные взгляды. Богдан же предпочитал наблюдать за поведением этих дерзких выскочек со стороны, не выказывая ни малейшего желания вмешиваться в ситуацию. Он справедливо полагал, что борзая молодежь в конечном итоге сама во всем разберется и поставит наглецов на место.
Тем не менее пути Льда и Днепра несколько раз мимолетно пересекались с орбитой Коваля. При редких встречах они здоровались с ним весьма сдержанно, но без должного, обязательного в таких случаях почтительного пиетета. Судя по всему, они совершенно не понимали, птица какого высокого полета находится перед ними. В их ограниченном восприятии этот пожилой седой сиделец был всего лишь очередным отработанным материалом, старым зэком, чье время давно и безвозвратно ушло. Богдан не считал нужным исправлять их заблуждения, полагая, что воспитывать чужих, отбившихся от рук быков — это не его забота.
К наступлению две тысячи двадцать четвертого года до заветного освобождения Богдана оставалось всего лишь каких-то жалких полгода. Впереди маячило долгожданное лето и манящая свобода. Старый вор готовился к этому знаменательному событию с философским спокойствием, без малейшей суеты, долгими бессонными ночами размышляя о том, как сложится его жизнь за периметром зоны. Он принял твердое решение навсегда порвать с криминальным миром, понимая, что его возраст уже не позволяет вести былую опасную игру, да и самого желания рисковать больше не осталось.
В его планах было тихо и незаметно уехать из родного Харькова в какой-нибудь другой, спокойный город и начать жизнь с абсолютно чистого листа. Он втайне надеялся, что Аленка не откажется помочь ему устроиться на новом месте, если, конечно, сама этого захочет, ведь она уже стала совершенно взрослой и самостоятельной женщиной, вправе самой распоряжаться своей судьбой. Наступил март двадцать четвертого года, и до выхода на волю оставалось ровно четыре месяца. Суровая зима отступала крайне неохотно, на плацу колонии все еще лежал грязный, ноздреватый снег, но весеннее солнце уже начинало понемногу пригревать.
Коваль, как обычно, трудился в душном швейном цеху, привычно стачивая на машинке грубые рукавицы. Его натруженные руки выполняли заученные движения на полном автомате, в то время как все мысли были устремлены исключительно к долгожданной свободе. До заветной даты оставалось всего четыре месяца, или сто двадцать долгих дней. А затем перед ним откроются двери в новую, свободную жизнь. Богдан чувствовал каждой клеточкой своего существа, что эта тюремная ходка станет для него последней. Выйдя за ворота колонии, он намеревался навсегда забыть о криминале, уехать куда-нибудь поближе к морю и наслаждаться заслуженным покоем.
Он думал о том, что Аленка, возможно, поможет ему обустроиться на новом месте, если согласится уехать вместе с ним. Хотя он прекрасно понимал, что она уже самостоятельный человек и окончательное решение останется только за ней. Жизнь на территории зоны продолжала течь по своему незыблемому, устоявшемуся руслу. Ежедневный подъем ровно в шесть утра, скудный завтрак в общей столовой, тяжелая работа в цеху до самого обеда, затем снова изнурительный труд до позднего вечера. После короткого ужина следовал один час личного времени в шумном бараке, а в десять часов вечера звучала команда отбоя.
Богдан скрупулезно соблюдал все пункты тюремного режима и старался не привлекать к себе лишнего внимания, поэтому администрация колонии по-прежнему его не трогала. Его колоссальный авторитет среди заключенных оставался абсолютно непререкаемым. К мудрому Ковалю нескончаемым потоком шли зэки за советом или просьбой рассудить сложный спор, и он всегда выносил справедливые решения, опираясь исключительно на воровские понятия и не поддаваясь никаким эмоциям. Тем временем наглые Лед и Днепр продолжали вести себя в колонии так, словно были здесь полноправными хозяевами.
Они искренне считали себя криминальными авторитетами, повсеместно качали свои права и требовали от окружающих беспрекословного уважения к своим персонам. Молодые и неопытные зэки откровенно побаивались эту неадекватную парочку, в то время как старые сидельцы смотрели на их выходки с нескрываемым, глубоким презрением. В суровом воровском мире такие блатные, не признающие понятий, всегда считались самой презренной и низшей категорией. Коваль по-прежнему предпочитал наблюдать за их беснованиями со стороны, не желая марать руки и вмешиваться в чужие разборки.
Он резонно считал, что воспитывать чужих отморозков — это не его задача, и до тех пор, пока они не переступали определенную черту, местные смотрящие были готовы мириться с их присутствием. Все изменилось в пятницу, пятнадцатого марта. В этот день Богдан почувствовал себя неважно — его одолела сильная простуда. Температура поднялась не слишком высоко, но появился мучительный, надрывный кашель. Сразу после обеда он был вынужден отправиться в тюремный медицинский блок. Очередь к врачу оказалась совсем небольшой, всего три человека перед ним, поэтому вскоре он вошел в знакомый кабинет.
Аленка сидела за своим рабочим столом, внимательно заполняя какие-то медицинские карты. Услышав шаги, она подняла на него глаза, мгновенно узнала и лишь едва заметно, предельно сдержанно кивнула головой. «Какие у вас жалобы на здоровье?» — поинтересовалась она сухим, профессиональным тоном. «Сильно простыл, мучает кашель и держится небольшая температура», — хрипло ответил Богдан. Девушка молча подошла к нему, привычным движением измерила температуру, которая оказалась на отметке тридцать семь и два, а затем внимательно прослушала легкие стетоскопом.
Она выписала ему таблетки от кашля и необходимые противовоспалительные препараты, аккуратно занеся все назначения в медицинскую карточку. Богдан молча взял протянутый рецепт и уже собирался покинуть кабинет, когда в дверь громко, без стука постучали, и внутрь нагло ввалились Лед и Днепр. Коваль беспрепятственно вышел в коридор, оставив их наедине с медсестрой. Оказалось, что Лед решил симулировать сильную боль в горле, а Днепр пожаловался на якобы ушибленную руку. Однако их истинные намерения были совершенно иными: они просто хотели вблизи рассмотреть новую, привлекательную медсестру.
До них дошли слухи от других сидельцев, что в больнице появилась молодая, очень симпатичная, но при этом невероятно строгая девушка, и они решили лично проверить эту информацию. Аленка, не говоря ни слова лишнего, профессионально осмотрела обоих визитеров. Льду она молча выписала раствор для полоскания горла, а Днепру выдала тюбик обезболивающей мази. Но наглые зэки совершенно не торопились уходить. Лед вальяжно облокотился на край ее рабочего стола и нагло, сально улыбнулся: «А как зовут такую красавицу?» — спросил он.
«Мое имя Анна Сергеевна. Можете быть свободны, ваш прием окончен», — ледяным тоном ответила девушка. «Куда же вы так торопитесь нас выгонять, Анна Сергеевна? Мы ведь хотим с вами поближе пообщаться», — не унимался Лед. «Нам совершенно не о чем с вами разговаривать, немедленно покиньте кабинет», — твердо повторила она. В этот момент Днепр вплотную подошел к двери и намеренно перегородил собой выход, отрезая ей пути к отступлению. Аленка внутренне напряглась, но ни одним мускулом на лице не выдала своего страха. Ее голос прозвучал с металлической твердостью: «Немедленно освободите проход».
«Ну что вы такая злющая, Анна Сергеевна, мы ведь просто хотим с вами нормально познакомиться. Вы здесь работаете, а мы здесь мотаем срок, так почему бы нам не подружиться?» — продолжал издеваться Лед. «Я принципиально не завожу дружбу с заключенными. Уходите отсюда немедленно, пока я не вызвала дежурную охрану», — отчеканила Аленка. В ответ Лед лишь громко рассмеялся, сделал шаг вперед, нагло протянул свою грязную руку и бесцеремонно схватил девушку за тонкое запястье. Аленка брезгливо дернулась, пытаясь отстраниться, ее лицо стало мертвенно-бледным, но голос не дрогнул ни на йоту: «Убери от меня свои руки, сейчас же!»
«А чего ты так злишься, красавица? Мы ведь к тебе со всей душой и по-хорошему», — подмигнул ей ухмыляющийся Днепр. «Мы могли бы отлично договориться: ты будешь по-своему помогать нам, а мы будем помогать тебе. Поверь, все останутся очень довольны таким раскладом». Аленка сделала решительный шаг в сторону двери, но Лед крепко перехватил ее за локоть. Он не сжимал руку слишком сильно, но удерживал девушку на месте. Наклонившись к самому ее лицу, он прошептал тихим, полным издевки голосом: «Ты не спеши, красавица, лучше хорошенько подумай над нашим предложением. Мы на этой зоне настоящие авторитеты, и нас здесь все уважают. С нами очень выгодно дружить, ты это понимаешь?»
В этот момент Аленка резко рванула свою руку, с силой вырвалась из захвата, сильно толкнула опешившего Льда прямо в грудь и стремительно прошла мимо загораживавшего дверь Днепра. Она распахнула дверь и быстро вышла в больничный коридор, не срываясь на бег и даже не оглянувшись назад. Лед и Днепр остались стоять посреди пустого кабинета, переглянулись между собой и громко, издевательски засмеялись. «Смотри-ка, какая гордая птица!» — хмыкнул Днепр. «Ничего страшного, она здесь быстро оттает и станет сговорчивее», — самоуверенно ответил Лед…
