Не выдержав такого прессинга, Тарас первым запросил перемирия через влиятельных общих знакомых в криминальном мире. Мирная сходка состоялась на нейтральной территории в индустриальном Запорожье. Стороны окончательно договорились прекратить огонь: каждый обязался работать строго на своей территории, не пересекаться по товарам и навсегда забыть прошлые обиды. Однако сам Богдан ничего не забыл и не простил. Ведь из-за этой бессмысленной войны погиб его лучший друг Дмитрий. Шли годы, девяносто девятый плавно перетек в двухтысячные.
Жизнь Богдана продолжала вращаться вокруг привычных криминальных дел. Он по-прежнему предоставлял надежную крышу для крупного бизнеса, контролировал схемы обнала и получал солидный процент с работы нелегальных казино. Родной Харьков менялся до неузнаваемости, а вместе с ним трансформировался и весь преступный мир. На арену выходили новые, дерзкие люди — молодые, невероятно жадные и совершенно не признающие старых понятий. Старая воровская гвардия еще пыталась держать удар, но в воздухе отчетливо чувствовалось, что их время неумолимо уходит.
Коваль принципиально оставался верен старым воровским законам, но в глубине души прекрасно понимал, что долго гулять на свободе ему не удастся. Закон был суров, но един для всех правильных воров: рано или поздно тюрьма неизбежна. Это случилось дождливой весной две тысячи первого года. В городе прошла масштабная милицейская облава на крупную преступную сеть, которая специализировалась на массовом перегоне угнанных автомобилей премиум-класса. Богдан как раз курировал харьковское звено этой сложной цепочки.
Оперативники сработали на удивление чисто и профессионально. В ход пошли незаконная прослушка телефонных разговоров, круглосуточная слежка и, наконец, эффектное задержание. В наручниках оказались сразу семеро членов группировки. Лично Богдану следователи предъявили тяжкое обвинение в организации преступного сообщества и незаконном хранении огнестрельного оружия. Судебный процесс прошел стремительно и занял всего полгода. Вынесенный приговор оказался суровым — семь долгих лет лишения свободы в колонии строгого режима. Коваль выслушал решение судьи стоя, не дрогнув ни единым мускулом на лице.
Он не выказал ни капли удивления, поскольку давно был внутренне готов к такому исходу. Следующим этапом его отправили отбывать наказание далеко на Донбасс, в мрачную ИК-29, колонию строгого режима. Эта старая зона славилась своими гнилыми деревянными бараками и невероятно жестким внутренним распорядком. Однако для многоопытного Коваля эта ходка была далеко не первой в его насыщенной биографии. Он прекрасно знал все тонкости тюремного выживания и умел правильно себя поставить. Статус вора в законе обеспечивал ему непререкаемый авторитет среди арестантов.
Его глубоко уважали местные смотрящие, к нему постоянно шли за житейским советом и для справедливого решения сложных конфликтных ситуаций. Богдан неизменно судил строго по воровским понятиям и сам жил по этим неписаным законам. Администрация колонии определила его работать в местный швейный цех, где он монотонно шил рабочие рукавицы. Начальство его принципиально не трогало, так как все прекрасно знали, кто он такой, и предпочитали не связываться с авторитетным законником без веской причины. Почтовая переписка с Оксаной наладилась практически сразу после этапирования.
Женщина аккуратно писала ему примерно раз в месяц, излагая мысли коротко и сугубо по делу. Она с материнской гордостью рассказывала, как быстро растет маленькая Аленка, и регулярно присылала свежие фотографии. Богдан бережно хранил эти бесценные снимки в своей прикроватной тумбочке и в минуты тоски доставал их, чтобы долго и внимательно рассматривать. На самой первой фотографии двухлетняя Аленка неуверенно стояла в залитом солнцем дворе, обнимая плюшевого медвежонка. На следующем снимке, спустя год, девочка радостно качалась на деревянных качелях.
В четыре года она с серьезным видом шагала в детский сад, крепко держа маму за руку. А фотография в пять лет запечатлела первый в ее жизни день рождения, проведенный без родного отца. Девочка стремительно росла и менялась на глазах. Богдан внимательно следил за ее взрослением издалека, через короткие строчки писем и глянцевые снимки. Оксана часто писала, что переданных денег им вполне хватает на достойную жизнь. Коваль продолжал регулярно спонсировать семью друга через своих надежных людей, оставшихся на воле.
В своих письмах женщина горячо благодарила его, называя своим спасителем и ангелом-хранителем. Богдан принципиально ничего не отвечал на эти слова благодарности, считая свою помощь святым долгом, а не одолжением. Тюремные годы тянулись мучительно медленно, отсчитывая второй, третий, четвертый год заключения. Коваль держался на зоне абсолютно ровно, ни с кем не вступал в бессмысленные конфликты и ни на гран не растерял своего высокого авторитета. В две тысячи третьем году пришло радостное письмо от Оксаны с новостью о том, что Аленка пошла в первый класс.
Мать с гордостью сообщала, что девочка растет очень умной, правильно говорит и прекрасно усваивает школьную программу. Читая эти строки, суровый Богдан невольно улыбнулся, что случалось с ним крайне редко. Спустя два года, в две тысячи пятом, в колонию пришла новая фотография. На ней была запечатлена семилетняя Аленка в нарядной школьной форме, с огромным букетом цветов в руках. С фотокарточки на него смотрело очень серьезное детское лицо с глубокими темными глазами, в точности как у погибшего Дмитрия. Богдан долго не мог оторвать взгляд от этого снимка, погрузившись в тяжелые раздумья.
Он думал о том, что хотя дочь его лучшего друга и растет без родного отца, но в этой жизни она точно не пропадет. Он дал нерушимое обещание заботиться о ней, и свое слово он сдержит во что бы то ни стало. Срок продолжал тянуться своим чередом: миновал пятый год, за ним шестой. К моменту окончания этой длительной ходки Богдану исполнился сорок один год. На его висках обильно проступила благородная седина, руки покрылись сетью новых шрамов, но спина оставалась по-прежнему безупречно прямой.
Его железный характер ничуть не изменился, оставшись таким же твердым и несгибаемым. За все семь долгих лет, проведенных в колонии, Коваль ни единого раза серьезно не нарушил установленный администрацией режим и никогда не пошел вразрез с воровскими понятиями. К концу срока его авторитет среди зэков возрос многократно по сравнению с первыми днями отсидки. Долгожданное освобождение наступило жарким летом две тысячи восьмого года. Был знойный июльский день, когда Богдан с небольшой потертой сумкой в руках шагнул за тяжелые тюремные ворота.
На свободе его радостно встретил верный кореш на автомобиле, который сразу же повез освободившегося авторитета в родной Харьков. Первым делом, не заезжая даже на съемную квартиру, Богдан поехал проведать Оксану. Это была все та же до боли знакомая трехкомнатная квартира, вот только краска на стенах в подъезде сильно облупилась. Оксана заметно постарела за эти годы: ее волосы полностью покрылись белой сединой, а лицо избороздили глубокие морщины забот. Увидев гостя, женщина крепко обняла Богдана и не смогла сдержать искренних слез радости. Аленка скромно стояла в узком коридоре.
Это была уже десятилетняя, немного худенькая девочка с забавными косичками. Она смотрела на сурового Богдана очень внимательно и серьезно. Мужчина медленно присел перед ней на корточки и протянул свою большую, мозолистую руку. «Здравствуй, Аленка. Я дядя Богдан, самый близкий друг твоего покойного папы». Девочка молча, но уверенно пожала протянутую руку, а затем произнесла тихим, но твердым голоском: «Мама мне много про вас рассказывала. Это ведь вы все эти годы нам помогали». «Помогал и обязательно буду помогать дальше.
Я твердо обещал это твоему отцу», — серьезно ответил Богдан. Аленка понимающе кивнула в ответ. В ее глубоких темных глазах читалось совершенно недетское, почти взрослое понимание сложных жизненных реалий. После этой теплой встречи Богдан окончательно осел на свободе. Он снял себе весьма скромную однокомнатную квартиру на тихой окраине Харькова и начал постепенно, без лишней суеты возвращаться к своим прежним делам. Криминальный мир города кардинально изменился за те семь лет, что он провел за решеткой.
На улицах правили бал совершенно новые авторитеты — в основном молодые, предельно агрессивные и беспринципные отморозки. Старые, незыблемые воровские понятия стремительно размывались и теряли свою ценность. Богдан благоразумно предпочел держаться в стороне от новой большой криминальной игры. Его возраст был уже не тот, да и былого юношеского запала заметно поубавилось. Теперь он работал в основном как авторитетный консультант: мирно решал сложные коммерческие споры, давал мудрые советы бизнесменам и стабильно получал за это свой справедливый процент. Жизнь текла тихо, но вполне стабильно и безбедно.
Главным смыслом и центром его жизни стала подрастающая Аленка. Богдан взял за правило навещать их с Оксаной как минимум раз в неделю. Обычно он приходил в гости по субботам, принося полные пакеты качественных продуктов и передавая конверты с деньгами. Аленка быстро привыкла к регулярным визитам дяди Богдана. Она прекрасно знала, что этот суровый человек долго сидел в тюрьме, и понимала, кем он является по жизни, но совершенно его не боялась. Девочка видела, с каким безграничным доверием и уважением относится к нему ее родная мать.
Годы шли, и Аленка превращалась в очень умную, рассудительную и серьезную девушку, которая прекрасно училась в школе и обожала читать книги. Богдан иногда интересовался ее школьными успехами, и она с большой охотой рассказывала ему о своих оценках. Ей легко давались сложные математические формулы, она искренне любила классическую литературу и увлекалась историей. Суровый вор внимательно слушал ее рассказы, одобрительно кивал головой и чувствовал в груди нечто, очень похожее на настоящую отцовскую гордость за ребенка, который хоть и не был ему родным по крови, но стал таковым по духу.
К началу две тысячи десятого года Аленка успешно окончила девятый класс общеобразовательной школы. В свои четырнадцать лет это была изящная, худенькая девушка с теми самыми невероятно серьезными глазами своего отца Дмитрия. Она твердо решила поступать в медицинское училище, так как всем сердцем мечтала стать квалифицированной медсестрой и помогать больным людям. Оксана полностью поддержала благородный выбор дочери, однако скромных сбережений семьи катастрофически не хватало на оплату качественного обучения. Узнав об этой проблеме, Богдан приехал к ним на следующий же день.
Он молча положил на кухонный стол пухлый конверт, в котором лежала сумма, с лихвой покрывающая не только весь курс предстоящего обучения, но и сопутствующие расходы на жизнь студентки. «Что это такое, дядя Богдан?» — недоверчиво спросила Аленка, глядя на пачку гривен. «Это деньги на твою учебу. Твой покойный отец очень хотел бы, чтобы ты выучилась и стала человеком, а я обещал ему во всем тебе помогать. Бери эти деньги смело, учись прилежно и ни о чем не беспокойся, обеспечивать тебя — моя святая обязанность».
Аленка без проблем сдала вступительные экзамены и стала студенткой медицинского училища. Ее учеба продлилась три долгих и насыщенных года, с две тысячи десятого по две тысячи тринадцатый. Богдан продолжал внимательно следить за успехами своей подопечной издалека. Оксана регулярно рассказывала ему по телефону, как блестяще ее дочь справляется с учебной нагрузкой. Первая сложная практика в городской больнице, бессонные ночи перед экзаменами, тяжелые первые дежурства в отделении — Аленка с честью преодолевала все трудности и никогда ни на что не жаловалась.
Однако в начале рокового две тысячи тринадцатого года в их семью пришла беда — Оксана серьезно заболела. Поначалу постоянную слабость списывали на банальную усталость и стресс, но вскоре начались сильные, невыносимые боли в области живота. Проведенное медицинское обследование прозвучало как приговор: врачи диагностировали рак желудка на тяжелой, третьей стадии. Драгоценное время было упущено, и лечение началось слишком поздно. Началась череда изматывающих курсов химиотерапии, бесконечные больничные палаты и невыносимые мучения угасающей женщины.
Богдан без колебаний оплачивал абсолютно все выставляемые счета. Он доставал дефицитные импортные лекарства, нанимал лучших профессоров и оплачивал самые комфортные платные палаты. Но даже передовая медицина оказалась бессильна перед лицом смертельной болезни, которая зашла слишком далеко. Аленке пришлось взять академический отпуск и бросить любимую учебу на полгода, чтобы круглосуточно ухаживать за умирающей матерью. Богдан приезжал в больницу каждый божий день без исключений. Он часами сидел рядом с кроватью Оксаны и просто молчал, поддерживая ее своим присутствием.
Женщина буквально таяла на глазах у близких людей. К наступлению дождливой осени у нее уже не хватало сил даже на то, чтобы просто подняться с постели. Разговаривать ей становилось все труднее, но разум оставался кристально ясным до самого конца. В конце октября Оксана слабым голосом подозвала к себе Богдана и попросила Аленку ненадолго выйти из палаты. Авторитет тяжело опустился на стул рядом с больничной койкой. Изможденная женщина с трудом взяла его за руку — ее пальцы были невероятно холодными и пугающе костлявыми.
«Богдан, послушай меня… Моя Аленка скоро останется в этом мире совсем одна. Умоляю, скажи, что ты ее не бросишь?» — прошептала Оксана. «Я дал клятву Диме много лет назад, и теперь клянусь тебе. Она прекрасная, умная и добрая девочка, но ей тяжело без семьи. Я всегда буду рядом с ней, до самого своего последнего вздоха». Оксана слабо кивнула в знак благодарности, с облегчением выдохнула, и по ее впалым щекам покатились горькие слезы. «Спасибо тебе огромное, Богдан. Спасибо за то, что всегда держал свое слово. Мой Дима точно знал, какому человеку можно доверять».
Спустя всего три дня сердце Оксаны навсегда остановилось. Процедура похорон прошла очень тихо и без лишнего шума. Аленка держалась из последних сил, она не рыдала в голос, только ее юное лицо стало таким же белым, как мраморные плиты на могилах. Девушка неотрывно смотрела в сырую землю, а Богдан неотлучно стоял рядом, тяжело положив свою крепкую руку на ее хрупкое плечо. Когда немногочисленные провожающие разошлись по домам, Аленка медленно обернулась к своему защитнику. «Дядя Богдан, вот теперь я осталась на белом свете совершенно одна», — произнесла она надломленным голосом…
