— Судя по всему, нет. Она хорошо спряталась. Центр не раскрывает адреса проживающих. Это их политика. Документы у нее с собой. И ее, и детей. Она все забрала той ночью. Не паспорт мужа, разумеется. — Он усмехнулся едва заметно. — Но все свое. Значит, она готовилась.
— Готовилась. Но недолго, думаю. Что-то случилось той ночью. Что-то, что сдвинуло с места. Она не стала ждать утра.
Максим отложил лист. Встал, подошел к окну. На улице уже начинало светать, нехотя, бледно, как бывает только в ноябре.
Он думал о том, что Геннадий только что сказал. Что-то случилось той ночью. Что-то, что не оставляет времени ждать до утра. Что заставляет схватить детей, одну сумку и уйти в темноту. Он вспомнил синяк на запястье.
Желто-зеленый, старый. Не на видном месте.
— Она работала у нас уже тогда, когда ушла, — сказал он, не оборачиваясь. — Восемь месяцев назад пришла. Значит, еще жила с мужем.
— Да. Первые шесть месяцев жила дома, работала нормально. Потом ушла. И все изменилось.
— Потому что одна с двумя детьми в кризисном центре — это не то же самое, что дома с мужем, каким бы он ни был, — сказал Максим. В его голосе не было ни осуждения, ни жалости. Просто констатация.
— Именно.
Максим повернулся.
— Что по центру?
— Кризисный центр «Надежда», некоммерческая организация. Работают давно, репутация хорошая. Дают временное жилье, комнаты на двоих, иногда на троих. Помогают с документами, с юридической консультацией по мере возможности. Но возможности у них небольшие, финансирование скромное. — Геннадий аккуратно сложил листы. — Алина живет в комнате с еще одной женщиной. Соня, старшая девочка, ходит в детский уголок при центре, пока Алина на работе. Катя, младшая, с ней. Вот почему в обед…
Максим снова сел. Налил себе кофе, который уже успел остыть, сделал глоток. Не поморщился.
— Восемь месяцев, — сказал он. — Почти.
— Что восемь месяцев?
— Ребенку. Кате восемь месяцев. Значит, беременность, роды, послеродовой период. Все это она прошла с ним. С мужем. И только потом ушла.
Геннадий кивнул медленно.
— Сосед с нижнего этажа сказал кое-что еще, — произнес он после паузы. Голос у него стал чуть тише. — Говорит, однажды слышал сквозь потолок, как плакал ребенок. Долго, надрывно. Потом тишина. Потом тихий голос, женский, успокаивающий. Мужской голос он не слышал. Только тишину вместо мужского голоса.
— Тишина бывает страшнее крика, — сказал Максим.
— Согласился, — ответил Геннадий.
Они помолчали. За окном Киев набирал ход. Где-то внизу прошла машина. Потом еще одна. Загудел грузовик на повороте.
— Ты сказал, она ушла той ночью, когда он что-то сделал, — произнес Максим. — Есть версия, что именно?
Геннадий помолчал секунду.
— Соседка сказала одну вещь. Говорит, видела Алину за неделю до того, как та ушла. На площадке. У Алины на руке был синяк. Вот здесь. — Он показал на свое запястье. — Спросила, что случилось. Алина сказала, дверью прищемила. Соседка не поверила, но промолчала. А потом та же соседка вспомнила, что той последней ночью слышала один звук. Короткий, резкий. Не крик. Что-то упало. Или кто-то. А потом шаги, быстрые, и дверь.
Максим поставил кружку на стол. Медленно.
— Понятно, — сказал он.
— Документы на развод она еще не подавала, — добавил Геннадий. — Насколько я смог выяснить. Видимо, нет денег на адвоката. Или боится. Или и то, и другое.
Максим встал снова. Прошелся по кухне. Три шага туда, три обратно. Геннадий смотрел на него молча и ждал.
— Она не сказала на работе ничего, — произнес Максим. — Ни вопроса. Ни слова.
— Я аккуратно поспрашивал у пары человек из ее отдела. Коллеги знают только, что у нее какие-то семейные проблемы. Больше ничего.
— Боялась потерять работу. Очевидно.
Максим остановился у окна. Смотрел на улицу: машины и прохожие, кто-то выгуливал собаку, женщина тащила сумку с рынка. Обычная жизнь. Она продолжалась снаружи, не зная и не желая знать, что происходит за чужими дверями и в чужих комнатах кризисных центров.
— Геннадий, — сказал он наконец. — Спасибо. Это все, что мне нужно.
Водитель поднялся, забрал листы.
— Что будете делать? — спросил он. Просто спросил, без подтекста.
Максим оторвался от окна.
— Думать, — сказал он. — Сегодня думать. Завтра решать.
Когда Геннадий ушел, Максим вернулся в кабинет. Открыл ноутбук. Долго смотрел на рабочий стол с папками и документами. Потом открыл новый документ и написал в самом верху: «Варианты». Слово висело на экране, и Максим смотрел на него дольше обычного.
Здесь нельзя ошибиться. Не в смысле бизнеса. В смысле человека.
Первый вариант был самым простым. Не делать ничего. Уволить Казакову по статье за систематические нарушения, закрыть вопрос. Юридически чисто, формально, обоснованно. Он смотрел на этот пункт секунд десять. Поставил тире: исключено. Не жалость. Просто уволить человека, который держится из последних сил без помощи — это не жесткость. Это трусость, прикрытая бумагами.
Второй вариант. Вызвать ее, поговорить, предложить помощь неформально. Деньги, связи, тихо, без огласки. Он остановился. Что-то было неправильным. Конкретно, быстро, без бюрократии, но она не знает, что он был там, у центра. Если он придет с деньгами как благодетель, сверху вниз, она либо откажется из гордости, либо примет и будет чувствовать себя обязанной. Ни то, ни другое ей не поможет. Тире. Не так.
Третий вариант он печатал медленно. Сделать все официально. Гибкий график, приказом, с юридическим основанием. Корпоративная квартира, как служебное жилье, с нормальным договором. Адвокат, как рабочий контакт, которого он порекомендует. Разговор с ней не о том, что он знает, а о том, что видит хорошего специалиста в сложных обстоятельствах, которому компания готова создать условия. Никакой жалости. Никакого покровительства. Просто решение задачи.
Он перечитал. Закрыл ноутбук…
