Голова слегка опущена. Не прячется, просто смотрит под ноги, как человек, которому некогда смотреть по сторонам. Или не хочется.
Что-то в этой фигуре — маленькой, быстрой, напряженной — задержало его взгляд на секунду дольше, чем нужно. Он отошел от окна. Сел за стол.
Открыл папку с отчетами. До обеда он провел две встречи и подписал шесть документов. В половине второго Оксана заглянула с очередной запиской.
— Казакова просит отпустить на час. Говорит, срочно.
Максим поднял взгляд от бумаг. Посмотрел на секретаря. Помолчал.
— Она уже ушла?
— Нет, ждет ответа.
— Скажи, пусть идет, — сказал он. Пауза. — И пусть зайдет Геннадий.
Оксана исчезла. Через три минуты в дверях кабинета появился Геннадий Палыч, водитель, которому было пятьдесят два года, который ездил с Максимом уже четыре года и которому тот доверял ровно столько, сколько позволяло его врожденное недоверие ко всем. Геннадий был невысоким, крепким, с лицом человека, который много видел и мало говорит.
Бывший сотрудник ведомственной охраны, потом частный извоз для серьезных людей. Аккуратный, немногословный, надежный.
— Геннадий, — сказал Максим без предисловий. — Сейчас из офиса выйдет женщина. Темное пальто, каштановые волосы, невысокая. Проследи за ней. Куда идет, что делает, где бывает. Мне нужно знать, куда она бегает каждый день.
Геннадий не спросил зачем. Он никогда не спрашивал зачем.
— Сделаю, — сказал он. — Вечером доложу.
Максим кивнул и снова опустил взгляд в бумаги. День шел своим ходом. Переговоры с подрядчиком, конфликт в днепропетровском офисе, который пришлось разрешать по телефону, долгий разговор с юристами.
К шести вечера он чувствовал привычную усталость. Не ту, что клонит ко сну, а ту, что скапливается в плечах и за глазами. Ту, которую не снимает ни кофе, ни прогулка.
В 19:20 телефон завибрировал. Геннадий.
— Максим Андреевич. — Голос у него был ровный, как всегда, но в нем было что-то. Интонация, которой Максим раньше не слышал. — Вам нужно это увидеть лично. Приезжайте.
Максим выпрямился в кресле:
— Что случилось?
— Ничего плохого. Просто… Отпишу адрес.
Сообщение пришло через минуту. Улица в Южном районе. Название Максим не слышал раньше. Незнакомый район.
Он взял пальто, предупредил Оксану — та уже собиралась домой — и спустился к машине.
Сел за руль сам. Геннадий был там, на месте. Значит, своя машина.
Пока он ехал по ночному Киеву, он думал о том, что скорее всего увидит что-нибудь банальное. Встреча с любовником. Что угодно.
Но что угодно конкретное, что можно записать и закрыть вопрос. Уволить с чистой совестью и без лишних сомнений. Он не любил сомнений.
Сомнения были неэффективны. Но что-то, та самая интуиция, на которую он редко полагался и которая редко его подводила, говорила ему, что банального он сегодня не увидит. Он въехал на незнакомую улицу.
Припарковался за машиной Геннадия. Вышел. И застыл.
Фонарь на столбе горел неровно. Мигал через равные промежутки, как будто кто-то нарочно отмерял секунды. Холодный ноябрьский воздух пах мокрым асфальтом и чем-то горьким, то ли дымом, то ли просто осенью, которая в Киеве всегда пахнет немного как прощание.
Максим стоял у своей машины и смотрел. Здание было двухэтажным, старым, с облупившейся штукатуркой и маленькой вывеской над входом. Он разобрал буквы не сразу.
«Кризисный центр помощи женщинам и детям». Вывеска была скромной, почти незаметной, как будто те, кто сюда приходил, и без вывески знали, куда идут. Алина стояла на крыльце.
Она не видела его. Он припарковался поодаль, в тени между фонарями. Она стояла чуть боком, прислонившись плечом к стене, и держала на руках младенца, маленького, в белом комбинезоне с ушками, укутанного поверх расстегнутого пальто.
Кормила грудью прямо здесь, на улице, укрывшись полой от ветра. Не потому что не было холодно, а потому что не было другого места. На ступеньках рядом сидела девочка, лет четырех, в розовой куртке и шапке с помпоном. Держала на коленях блокнот и что-то рисовала, сосредоточенно, высунув кончик языка, не обращая внимания ни на холод, ни на темноту.
Алина что-то тихо говорила ей. Максим стоял слишком далеко, чтобы слышать, но видел, как девочка подняла голову, улыбнулась и снова опустила взгляд в блокнот. И тогда он увидел запястье.
Алина переложила младенца, рукав сдвинулся. В свете мигающего фонаря на запястье был виден синяк. Желто-зеленый, старый, почти сошедший, но не до конца. Две, а то и три недели.
Большой. Не от удара об угол стола. Максим смотрел на него три секунды.
Потом перевел взгляд на ее лицо. Он никогда не видел ее вот так, без офисной собранности, с которой она всегда входила в здание. Здесь она была другой.
Усталой по-настоящему, до дна, той усталостью, которую не снимает сон, потому что она живет не в теле, а глубже. И одновременно живой. Она смотрела на дочку, и он увидел что-то жесткое и нежное разом. То, что держит человека на ногах, когда все остальное давно должно было его сломать.
Она улыбнулась девочке. Улыбка была измученной и настоящей одновременно. Максим почувствовал что-то неудобное в груди, не жалость.
Он не любил жалость. Что-то другое, без готового названия. Геннадий возник рядом беззвучно, как умеют люди, привыкшие не обозначать свое присутствие.
— Стоит здесь уже больше часа, — сказал он тихо. — Пришла сразу после работы. Зашла внутрь, потом вышла с детьми.
— Она здесь живет?
