«Игорь, нам надо поговорить серьезно». Он обернулся, кивнул. Я закрыл дверь, сел напротив.
«Ты не справляешься. Я вижу, Катя видит. Ты не можешь продолжать так, ты разрушаешь себя и свой брак».
«Я знаю», — сказал он тихо. «Но я не могу по-другому». «Можешь, я помогу, я нашел способ».
Он посмотрел на меня внимательно. «Какой способ?» Я достал из кармана конверт, протянул ему.
Он взял, открыл, вытащил бумаги. И потом шок. «Это что это?»
«Завещание. Я переписал квартиру и дачу на твое имя. После моей смерти все перейдет тебе: не Кате, не Алене, а тебе».
«Это не искупит вину, но это хоть что-то. Наследство отца, которого я убил». Игорь уронил бумаги на стол.
Он смотрел на меня ошарашенно. «Вы с ума сошли?» «Я не возьму это».
«Дачу и имущество возьмешь после моей смерти. Сейчас тебе не надо ничего делать. Просто знай, что это будет твое».
«Квартира в центре Киева, 52 квадратных метра. Дача под Киевом, 6 соток земли и дом. Это стоит примерно тринадцать с половиной миллионов гривен».
«Может больше, может меньше. Купите себе с Катей свое жилье, начнете новую жизнь». «Но Катя, Алена, они ваши дочери, они будут против».
«Они не узнают, завещание вскроется после моей смерти. К тому времени я надеюсь, что ты простишь меня хоть немного. Скажешь Кате, что я хотел так, что ты был как сын для меня, и она поймет».
«Слышишь?» «Нет, это неправильно. Я не куплюсь на ваши деньги».
«Это не про деньги вообще», — сказал я. «Это про справедливость. Ты заслуживаешь компенсации».
«Твоя мать заслуживала, но ее уже нет. И я могу дать только тебе. Возьми это, чтобы вы не зависели ни от кого».
Он молчал долго. Смотрел на бумаги, на меня, потом снова на бумаги. Наконец выдавил: «А Тамара Ивановна знает?»
«Знает, я с ней обсуждал. Она согласна. Она тоже хочет, чтобы ты был счастлив».
«А Катя? Как я ей объясню, когда придет время?» «Скажешь правду, что я хотел помочь вам, ведь я любил тебя как сына».
«Это будет правдой. Потому что я правда стал тебя любить, Игорь, несмотря ни на что. Ты хороший человек, гораздо лучше меня».
Его глаза наполнились слезами. Он резко встал, отвернулся. «Не говорите так, вы не знаете, что я чувствую».
«Я знаю. Ты хочешь меня ненавидеть, но не можешь. Потому что любишь Катю, потому что уважаешь Тамару, потому что ты не злой человек».
«Твой отец был хорошим человеком, и ты пошел в него. Он гордился бы тобой». Игорь развернулся резко, лицо в слезах.
«Откуда вы знаете, каким он был? Вы его убили!» «Я работал с ним два года, он был честным прорабом, справедливым».
«Помогал рабочим, заступался за них перед начальством, и все его уважали. И я тоже. Поэтому я так и не простил себе, что из-за моей халатности он погиб».
«Поэтому я 28 лет живу с этой виной и буду жить до конца». Игорь опустился на кровать, закрыл лицо руками и заплакал.
Я сидел и смотрел на него, и мне хотелось подойти, обнять. Я обнимал своих дочерей, когда им было плохо, но я не посмел. У меня не было права.
Наконец он успокоился, вытер лицо. «Хорошо. Я возьму ваше завещание».
«Не потому, что простил, а потому, что вы правы: Катя заслуживает лучшей жизни. И если это поможет ей, я возьму. Но знайте, что это не прощение, никогда не будет прощения».
«Знаю», — кивнул я. «И не прошу. Просто живи, будь счастлив с моей дочерью».
«Сделай ее счастливой, это все, что я прошу». Он кивнул. Мы сидели в тишине.
За окном кричали вороны, проехала машина. Обычный киевский день. Но для нас это был какой-то рубеж.
Мы договорились. Не примирились, но договорились. И это уже было что-то.
После того разговора с Игорем что-то изменилось. Не сразу, не резко, но постепенно. Он стал чуть спокойнее, чуть менее замкнутым.
За ужинами начал иногда шутить, отвечать на вопросы Кати больше, чем односложно. Она это заметила, обрадовалась. Говорила мне и Тамаре:
