«Публично. Пошли в полицию, сказали правду, чтобы имя отца очистили. Чтобы все узнали, что вы были виноваты».
Я задумался. Пойти в полицию спустя 28 лет? Дело давно закрыто, документы уничтожены, меня не посадят, ведь срок давности прошел.
Но скандал будет, мое имя, наша семья — все вылезет в газеты, в интернет. Катя узнает, Алена узнает, внуки узнают. Они будут знать, что их дед убийца.
Трус, который 30 лет скрывался от правосудия. «Если я это сделаю», — сказал я медленно, — «наша семья развалится. Катя не простит меня, она, возможно, бросит тебя, потому что не сможет быть с сыном человека, которого погубил ее отец».
«Ты этого хочешь?» Игорь молчал долго, потом повернулся ко мне. «Нет, не хочу».
«Поэтому я и молчу. Но каждый день молчания убивает меня, вы понимаете? Я люблю Катю больше жизни, но я предаю память отца, живя с вами под одной крышей, это как быть разорванным надвое».
Я подошел к нему, положил руку на плечо, он не отстранился. «Игорь, я не могу вернуть твоего отца, не могу изменить прошлое. Но я могу попытаться быть лучше сейчас: для тебя, для Кати, для нашей семьи».
«Скажи, что мне сделать, и я сделаю. Только не проси уничтожить семью. Пожалуйста».
Он смотрел мне в глаза. В его взгляде было столько боли, что мне стало страшно. Наконец он сказал: «Живите, просто живите и знайте, что вы виноваты».
«Носите эту вину, как я ношу свою боль. И когда Катя спросит, почему я грущу, не говорите ей, что все в порядке. Скажите, что жизнь сложная, что у каждого свой крест».
«Но правду не говорите. Никогда. Обещайте».
«Обещаю», — сказал я, и голос мой дрожал. Мы стояли так, моя рука на его плече, и я чувствовал, как внутри меня что-то ломается окончательно. Я понял, что никогда не прощу себя, что буду нести эту вину до конца дней.
Но если это цена за то, чтобы Катя была счастлива, чтобы Игорь не разрушился окончательно, я готов платить. В семь вечера приехала Катя, влетела в квартиру с чемоданом, румяная, в пуховике. Обняла сначала Тамару, потом меня.
«Пап, как я по вам соскучилась! Мам, пахнет пирогом! Игорек…» Игорь вышел из комнаты.
Катя бросилась к нему, обняла, поцеловала. Он обнял ее в ответ, закрыл глаза. Я видел, как он прижимает ее к себе, будто боится отпустить.
Катя отстранилась, посмотрела на него. «Игорь, ты похудел. И бледный какой-то, плохо себя чувствуешь?»
«Ты себя не бережешь. Мам, вы следите за ним?» Тамара улыбнулась: «Стараемся, но он упрямый, как и твой отец».
Мы сели за стол и ужинали. Катя рассказывала про командировку, про встречи, про новый контракт, который подписала фирма. Говорила быстро, весело, размахивала руками.
Мы слушали, кивали, улыбались. Катя видела Игоря, он сидел рядом с ней, держал ее за руку и смотрел так, будто видел впервые. Это была любовь и боль одновременно.
Я видел это. Тамара тоже видела, но Катя нет. Она была счастлива, и это было главное.
После ужина Катя с Игорем ушли к себе в комнату. Мы с Тамарой остались на кухне, я мыл тарелки, она вытирала, и мы молчали. Наконец Тамара сказала: «Ты поговорил с ним?»
«Да». «И?» «Он попросил меня нести вину и молчать ради Кати».
«Я согласился». Тамара положила полотенце, обняла меня со спины, прижалась щекой к моей спине. «Ты хороший человек, Витя, ты не списываешь себя ни на что».
Я покачал головой: «Нет, хороший человек не убил бы отца чужого ребенка и не скрывался бы 28 лет. Я трус и убийца. Но я пытаюсь хоть немного исправить это».
«Для Игоря, для Кати, для тебя». Мы стояли так долго, обнявшись. На нашей старой кухне за окном темнело.
Из комнаты доносились тихие голоса Кати и Игоря. Она что-то рассказывала, он отвечал. Нормальная семейная жизнь.
Нормальная снаружи. А внутри — трещины, тайны, боль. Но мы держались все четверо, потому что любили друг друга, несмотря ни на что.
Прошла неделя. Жизнь вроде бы вернулась в привычное русло. Катя ходила на работу, а я смотрел телевизор.
Мы ужинали все вместе, разговаривали о пустяках. Но я видел: Игорь не успокоился. Он стал еще тише, еще замкнутее.
Катя это замечала, пыталась его разговорить, но он отмахивался. «Все нормально, просто устал». Тамара по ночам больше не ходила к нему, он сказал, что справится сам.
Но он не справлялся. Однажды вечером, дня через четыре после возвращения Кати, я случайно услышал их разговор. Я проходил мимо их комнаты, дверь была приоткрыта.
Катя говорила: «Игорь, я вижу, что тебе плохо. Ты почти не ешь, не спишь. Скажи, что происходит?»
«Говори мне, это не из-за работы. Ты изменился, ты отдалился от меня. Может, ты меня больше не любишь?» — голос ее дрожал, я слышал, как она плачет.
Игорь что-то пробормотал, наверное, обнял ее. Потом сказал: «Катя, я люблю тебя больше всего на свете. Ты моя жизнь».
«Но у меня сейчас тяжелый период, прости меня, пожалуйста». «Разобраться в чем? Скажи мне, я твоя жена, я должна знать».
«Не можешь знать, это не про тебя, это про меня, про мое прошлое». «Какое прошлое? Игорь, ты меня пугаешь».
Тишина. Потом Игорь ответил устало: «Не бойся, все будет хорошо, я справлюсь. Дай мне просто время».
Он ушел от двери, вернулся в спальню. Лег на кровать, смотрел в потолок. Я понял: он не выдержит.
Игорь рано или поздно сорвется, расскажет Кате все или сделает что-то с собой. Я видел это в его глазах, он на краю. И я виноват в этом: я довел его до этого состояния 28 лет назад.
На следующий день я принял решение. Утром, когда Катя ушла на работу, я зашел к Игорю. Он сидел за компьютером, но работал явно не сосредоточенно, просто смотрел в экран…
