На столе лежал телефон. Экран мигал: пропущенные звонки, сообщения. Андрей не отвечал. Он смотрел в окно и думал о матери.
Детдом. 90-е годы. Андрей помнил это место до мельчайших деталей. Скрипучие койки, холодные полы, запах хлорки и чего-то еще — кислого, неприятного. Запах бедности. Он был маленьким, тощим, с торчащими ребрами и вечными синяками на коленках. Старшие мальчишки издевались над новенькими. Отбирали хлеб, пинали, если попадался под руку. Андрей быстро понял: здесь выживает тот, кто сильнее.
Однажды за ужином старший, Вадим, выхватил у него кусок хлеба.
— Отдай! — сказал Андрей тихо, сжав кулаки.
— А то что? — усмехнулся Вадим, откусывая хлеб.
Андрей молча ударил его в лицо. Не сильно, но Вадим не ожидал. Упал со скамьи, зацепив тарелку. Грохот был оглушительным. На шум прибежала воспитательница, Ольга Степановна, единственная, кто не смотрела на детей как на обузу. Она разняла их, отвела Андрея в сторону.
— Андрюша! — сказала она, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. — Ты сильный! Ты прорвешься! Но не кулаками. Головой!
Андрей кивнул, вытирая кровь с разбитой губы. В ту ночь он лежал на койке, глядя в потолок, и клялся себе: я стану богатым. Я стану таким, что никто никогда не посмеет меня унижать.
Андрей вспоминал тот день, когда ему исполнилось 18. День, когда его выпустили из детдома с потрепанным рюкзаком, двумя сменами белья и справкой о том, что он теперь сам за себя отвечает. Ольга Степановна проводила его до ворот, сунула в руку тысячу — свои, личные.
— Держись, Андрюша! — сказала она, вытирая слезы. — Ты сильный! Ты прорвешься!
Он кивнул, развернулся и пошел, не оглядываясь. Оглядываться было нельзя. За спиной оставалось детство — голодное, холодное, жестокое. Впереди была жизнь. И он поклялся себе: она будет другой.
Первые месяцы он жил где придется. Снимал угол в коммуналке у пьяницы, который сдавал место на полу за 300 в месяц. Работал грузчиком на рынке, таскал мешки с картошкой, ящики с яблоками. Руки горели, спина ныла, но он не жаловался. Деньги откладывал. Каждую копейку.
Вечерами учился. Поступил в техникум на заочное, бухгалтерия. Учебники покупал на барахолке — потрепанные, исписанные чужими руками. Читал ночами при свете тусклой лампочки, пока другие жильцы коммуналки храпели за стенкой. Он схватывал все на лету. Цифры давались легко: они не лгали, не предавали, не бросали. В цифрах был порядок. А порядок был тем, чего ему так не хватало всю жизнь.
Через год устроился помощником бухгалтера в маленькую фирму. Зарплата — копейки, но это был шанс. Он работал по 12 часов, делал все, что просили, и больше. Брался за чужую работу, оставался сверхурочно, учился у всех, кто был умнее. Директор фирмы заметил его. Пожилой мужик с жестким взглядом, бывший военный.
— Ты голодный, парень, — сказал он однажды. — Это хорошо. Голодные далеко идут.
Андрей кивнул. Голодный. Да, он был голодным. Голодным до денег, до успеха, до того момента, когда он сможет сказать всему миру: «Я выжил. Я смог».
В 20 лет он уже руководил отделом. В 25 открыл свое дело — маленькую торговую фирму. Брал кредиты, рисковал, работал по ночам. Падал, поднимался, снова падал. Но не сдавался. Никогда. К 30 годам он стал миллионером. Офис в центре Братска, две машины, квартира с панорамными окнами. Все, о чем мечтал в детдоме, сбылось. Он сделал это сам. Без помощи, без связей, без родителей.
Но когда он стоял у окна своего офиса, глядя на город внизу, внутри была пустота. Холодная, как та комната в детдоме, где он прятался от старших мальчишек. Он достиг всего, но не чувствовал себя счастливым. Деньги не согревали. Успех не заполнял дыру в груди, которая появилась в тот день, когда мама не пришла за ним.
И теперь, сидя в кресле, глядя на фотографию Павлика, Андрей понимал: он повторил ее ошибку. Только вместо водки выбрал работу. Вместо забвения — деньги. Но результат был тот же — сын рос один, без отца. И это осознание ударило сильнее, чем все, что он пережил в детдоме.
— Андрей, ты меня слышишь?
Андрей моргнул, повернулся к партнеру. Максим стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел с беспокойством.
— Ты не в себе, — сказал Максим, качая головой. — Что случилось?
— Ничего, — отрезал Андрей, откидываясь в кресле. — Просто устал.
Максим прищурился.
— Я тебя тридцать лет знаю, — сказал он. — Ты не устаешь. Ты как танк. Что случилось на самом деле?
Андрей молчал. Максим вздохнул, развернулся и вышел, оставив его наедине с мыслями.
Дома было тихо. Слишком тихо. Андрей вошел в гостиную, сбросил пиджак на диван. Няня, пожилая женщина с добрым лицом, встретила его в коридоре.
— Павел не ужинал, — сказала она тихо, поправляя фартук. — Целыми днями в окно смотрит. Молчит.
Андрей кивнул, прошел в детскую. Павлик сидел на подоконнике, обхватив колени руками. За окном догорал закат, окрашивая небо в оранжевые и красные полосы.
— Пашка, — позвал Андрей, присаживаясь на край кровати. — Что с тобой?
Павлик не ответил. Он смотрел в окно, будто там было что-то интересное.
— Поговори со мной, — попросил Андрей, и голос его стал мягче. — Пожалуйста.
Павлик медленно повернул голову. Глаза его были красными, будто он плакал.
— Я хочу к бабушке Гале, — сказал он тихо.
— Забудь про нее, — ответил Андрей резко. — Она алкоголичка. Она бросает людей. Понял?
Павлик слез с подоконника, встал напротив отца. Маленький, худенький, но взгляд был твердым.
— Она меня не бросила, — сказал он, и голос его дрожал. — Это ты меня бросил.
Андрей застыл. Слова сына ударили его, как пощечина.
— Что ты сказал?
Обсуждение закрыто.