— Алина уснула, — сказала она, садясь рядом. — Температура нормальная, дышит ровно. Кажется, пошла на поправку.
— Хорошо.
Она помолчала, потом спросила:
— Что ты тут делал весь день?
— Готовился.
— К чему?
— К войне.
Я показал ей ямы, растяжки, засеки. Объяснил, как работает каждая ловушка. Вера слушала внимательно, кивала.
— Ты где этому научился?
— Жизнь научила. Армия, работа, лес. Всё пригодилось.
— А стрелять?
— Стрелять тоже. Мастер спорта по пулевой стрельбе, между прочим. В молодости.
Она присвистнула.
— Серьезный ты мужик, Николай Петрович.
— Какой есть.
Мы помолчали. Темнело быстро. Здесь, в ущелье, ночь наступала раньше, чем наверху.
— Слушай, — сказала вдруг Вера. — Я тебе кое-что не рассказала.
— Что?
— Про себя. Про то, чем занималась до зоны. — Я повернулся к ней. В сумерках ее лицо казалось вырезанным из камня. Жесткие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. — Я ведь не всегда была уголовницей, — сказала она. — До того, как муж и дочери… До того, как это случилось… Я работала. В охране.
— В какой охране?
— В серьезной. ЧОП «Рубеж», может, слышал? Охраняли бизнесменов, банкиров, политиков. Я была инструктором по рукопашному бою. И по стрельбе тоже. Десять лет отработала, пока дочь не родила. Потом ушла. Занялась семьей. А потом… — Она махнула рукой.
Я смотрел на нее по-новому. Вот откуда эта выправка. Эта собранность. Это спокойствие под давлением. Не просто зэчка с татуировками. Профессионал.
— И как ты… — Я замялся. — Как убила…
Она усмехнулась.
— Просто. Пришла к нему домой, когда дочь была в больнице. Он открыл, думал, теща пришла. А я… Молоток был у меня в сумке. Строительный, тяжелый. Одного удара хватило. — Она сказала это так буднично, что у меня мурашки побежали по спине. — Не жалею, — добавила она. — Ни секунды. Он заслужил.
— Верю.
— И вот что я хочу сказать, Николай Петрович. Завтра, когда они придут, я буду рядом. Не в пещере, не с Алиной. Рядом с тобой. На позиции.
— Ты не обязана.
— Обязана. Моя и Алинина жизнь на кону. Ты в нее влез из-за нас. Так что не спорь.
Я хотел возразить. Хотел сказать, что это опасно. Что она — женщина. Что без нее Алина пропадет. Но посмотрел в ее глаза и промолчал. Там была такая решимость, что спорить было бесполезно.
— Ладно, — сказал я. — Стрелять-то хоть не разучилась?
— Проверим.
Ночью мы по очереди дежурили. Я первую половину, Вера — вторую. Угрюм бродил туда-сюда, принюхивался, прислушивался. Тихо было. Только ветер шумел в кронах, да где-то ухал филин. Под утро я задремал и тут же проснулся от прикосновения Вериной руки.
— Громов, слышишь?
Я прислушался. Далеко. Очень далеко. Еле различимый гул.
— Слышу. Буди Алину. В пещеру. И не высовываться.
Вера кивнула и исчезла в темноте.
Я занял позицию на склоне над самым горлышком ущелья. Отсюда видно все – и тропу, и ямы, и растяжки. Карабин лег в руки привычно, как продолжение тела. Сердце билось ровно. Страха не было. Была только ясность, холодная, звенящая. Восемь профессионалов с тепловизорами, с оружием, с техникой, с приказом убивать. А здесь – я. Один старый егерь с карабином и собакой. Посмотрим, кто кого.
Они появились на рассвете. Сначала я увидел движение на опушке, метрах в трехстах от входа в ущелье. Потом силуэты. Один, два, пять… Восемь человек. Цепью. Идут осторожно. Профессионально идут. Прикрывают друг друга, не сбиваются в кучу. Я приник к прицелу. Оптика у «Тигра» хорошая, четырехкратная, лица видно отчетливо. Молодые, жесткие, сосредоточенные. Камуфляж, разгрузки, автоматы. Серьезные ребята. Не менты, те так не ходят.
Высокий, седой. Тот самый, что приходил на заимку. Рыбьи глаза, тонкие губы. Шатун, надо полагать. Командир…
Обсуждение закрыто.