Отдых затянулся на три часа. Я задремал, чутко, вполуха, как приучил лес. Угрюм лежал рядом, сторожил. Он спать умел так, что одно ухо всегда на стреме. Проснулся от его тихого рычания. Сразу за карабин, откатился в сторону, к дереву. Вера тоже среагировала мгновенно, накрыла собой Алину, прижала к земле.
— Что? — одними губами спросила она.
Я прислушался. Тихо. Только ветер в кронах, да где-то далеко дятел стучит. Угрюм смотрел в одну точку, на восток. Шерсть дыбом, уши прижаты. Так он реагирует только на людей.
Я медленно поднял руку. Подождал. Минута. Другая. Ничего. Может, показалось? Нет. Мой пес зверей знает. На них он реагирует иначе — интересом, не страхом.
— Это не человек?
— Это люди. — Я встал. — Уходим. Быстро.
Мы подхватили Алину. Она очнулась, но соображала плохо. Двинулись на запад, вглубь леса. Я петлял, путал след. Несколько раз проходил по ручьям. Старые следаковские привычки заметать следы. Через час Угрюм успокоился. Но я знал: они рядом. Охотники Курганова идут по нашему следу, как волки по кровяному. Может, отстали. Может, потеряли след в болоте. Но не бросили. Это точно.
К вечеру мы вышли к зимовью Михея. Избушка стояла в глухом распадке у подножия сопки. Неприметная, почерневшая от времени. Непосвященный прошел бы мимо, не заметив. Но я знал это место. Сам сюда не раз наведывался, пытаясь поймать хозяина на браконьерстве.
Михей Лукич Зотов. 72 года. Сухой, как жердь. Хитрый, как лис. Браконьерил всю жизнь. Еще при Советах начинал. Его ловили раз пятнадцать. Штрафовали. Грозили сроком. А он все равно свое гнул. «Кого хочу, того и бью». Упрямый старик. Несгибаемый. Мы с ним враждовали давно. Я по долгу службы, он из принципа. Но убивать друг друга не пытались. И негласный уговор был: в крайнем случае помогаем. Лес шуток не любит. Сегодня ты, завтра тебя.
Сейчас был тот самый крайний случай.
— Жди здесь, — сказал я Вере. — Угрюм, охраняй.
И пошел к избушке. Постучал условным стуком. Три коротких, два длинных. Михей сам этот сигнал придумал, еще когда мы в первый раз договаривались о перемирии.
Дверь открылась. В проеме стоял старик. Седой, бородатый, с берданкой в руках. Узкие глаза смотрели настороженно.
— Громов? Какими судьбами?
— Нужна помощь, Лукич.
Он помолчал. Оглядел меня с головы до ног. Я знал, как выгляжу. Измотанный, с красными от недосыпа глазами. Не лучший вид для переговоров.
— Заходи, — сказал он наконец. — Поговорим.
В избушке пахло дымом, травами, старым тулупом. Михей жил скудно, но основательно. Печка, лежанка, стол с лавкой. На стенах капканы, шкуры, пучки сушеных трав. В углу иконка, закопченная, древняя.
— Говори, — сказал он, садясь напротив.
Я рассказал. Коротко, без лишних подробностей. Две беглые, охота Курганова, преследователи на хвосте.
Михей слушал молча. Потом надолго замолчал, глядя в окно.
— Курганов, значит, — сказал наконец. — Слыхал про него. Много чего слыхал.
— Правда?
— А то. У меня, Громов, своя разведка. Охотники, рыбаки, местные. Все болтают. Про «сафари» его. Давно слухи ходят. Только никто не верил. Думали, байки.
— Не байки.
— Теперь вижу. — Он помолчал. — Девка-то совсем плохая?
— Совсем. Антибиотики нужны. Есть у тебя?
Михей пожевал губами.
— Есть. Ампициллин, еще кое-что. Охотник прошлой зимой оставил. Знаешь, Громов, что это значит?
— Понимаю. Если Курганов узнает, что я вам помог, мне конец. И тебе конец. И девкам твоим конец.
— Знаю. И все равно просишь.
— А что мне еще делать, Лукич? Бросить их?
Он долго смотрел на меня. Потом усмехнулся. Криво. Одним углом рта.
— Эх, Громов, Громов. Тебе бы на войну, в партизаны какие-нибудь. Там таким место.
— Может, еще повоюю.
— Может, и повоюешь.
Он встал, полез в угол, где стоял большой сундук. Достал аптечку. Старую, брезентовую, армейскую.
— Держи. Там и антибиотики, и жаропонижающие, и бинты. Разберешься.
Я взял аптечку. Тяжелая.
— Спасибо, Лукич. Сочтемся.
— Сочтемся, — согласился он. — Живы будем.
Вера вколола Алине антибиотик. Доза лошадиная. Но выбирать не приходилось. Девчонка даже не проснулась. Только застонала, когда игла вошла.
Мы сидели в избушке Михея. Ждали. За окном темнело. Старик кипятил чай на печи. Гремел кружками.
— Останетесь до утра, — сказал он. — Ночью в лес соваться – дурость. Отдохнете, поедите. А утром уходите.
— Не знаю…
— Понял. — Он обернулся. В руках кружки с чаем. Горячим, душистым. — И еще. Есть у меня рация. Самодельная. На запасной частоте сидит. Курганов о ней не знает. Я послушаю, что они там болтают. Может, узнаю что полезное.
— Спасибо, Лукич.
— Не благодари. Мне самому интересно. Не люблю, когда в моем лесу… — Он не договорил.
Я смотрел в окно, в темноту. Угрюм дремал у моих ног, но я знал, он тоже не спит по-настоящему. Чует мое беспокойство. Вера уснула, положив голову на стол. Намаялась за день. Намучилась. А ведь ей под пятьдесят уже. Немолодая женщина. С больной спиной и подбитым здоровьем. А тащила Алину на себе, ни разу не пожаловалась. Сильная. Настоящая.
Курганов не отступит, это ясно. Его люди продолжают поиски, сужают кольцо. Рано или поздно выйдут на след. И что тогда? Сдаться? Бежать дальше? Докуда? До Северного полюса? Нет. Бежать не вариант. С больной девчонкой, без припасов, без связи с внешним миром далеко не уйдем. Нас загонят, как зверей. Нет. Значит, надо менять правила игры.
Я вспомнил одно место. Чертова Падь, так местные называют. Узкое ущелье между двух сопок с единственным проходом. Там еще партизаны прятались в Гражданскую. А потом старообрядцы, когда от советской власти бежали. Место гиблое, нехорошее, но именно поэтому никто туда не суется. Я знаю туда дорогу. Единственный, наверное, кто знает. И если увезти туда женщин, закрепиться, там можно держать оборону. Там один человек может остановить десятерых, если, конечно, хватит патронов. И удачи.
Под утро Михей растолкал меня. Я и не заметил, как задремал.
— Громов! Громов, проснись!
— А? Что?
— Слушай.
Он включил рацию. Сквозь треск и помехи пробивались голоса. Отрывистые, командирские.
— …группа зачистки… Восемь человек… Шатун командует… Приказ: свидетелей не оставлять.
Я похолодел.
— Шатун? — переспросил Михей. — Знаешь такого?
— Нет.
— А я знаю. Бывший спецназовец. Воевал где-то. Теперь на Курганова работает. Серьезный человек, Громов. Очень серьезный.
Восемь человек. С тепловизорами. Против меня одного. С карабином и собакой.
— Когда они будут здесь?
— Если по следу идут, к вечеру. Может, раньше.
Я встал. Вера уже не спала. Слушала, бледная.
— Уходим, — сказал я. — Сейчас.
— Куда? — спросила она.
— В Чертову Падь. Там встретим….
Обсуждение закрыто.