Первой показалась Вера. Выбралась ловко, по-кошачьи, огляделась. Потом протянула руку вниз. В погребе было сыро и холодно, Алину колотило еще сильнее.
— Надолго ушли? — спросила Вера.
— Нет. Вернутся. Старший следы заметил.
Вера выругалась сквозь зубы. Коротко, зло.
— Значит, до утра, может, раньше?
— Может.
Я подбросил дров в печь. Алину усадил поближе к огню, накинул на плечи свое одеяло. Старое, верблюжье, еще с армейских времен. Она благодарно кивнула, зубы стучали так, что говорить не могла. Вера села напротив меня, по другую сторону печи. Молчала, ждала. Понимала, что сейчас слово за мной.
А я сидел и думал. Странное это чувство, когда жизнь ставит тебя перед выбором, которого ты не просил. Ты одиннадцать лет бежал от таких выборов. Одиннадцать лет прятался в лесу, убеждая себя, что это не бегство, а мудрость. Что человек имеет право на покой. Что я свое отвоевал, отслужил, отстрадал, и теперь могу просто жить. Тихо, незаметно, в ладу с совестью. А совесть-то, оказывается, никуда не делась. Затаилась. Ждала своего часа. И дождалась.
Я смотрел на огонь и думал о том седом с рыбьими глазами. Профессионал, сразу видно. Такие не отступают. Такие роют до конца, пока не найдут. А если найдут? Вера правильно сказала. Свидетелей не оставят. Ни их, ни меня.
Можно было еще отыграть назад. Выйти к ним утром, сказать: «Ошибся, старый дурак, они в погребе прятались, я не знал». Сдать женщин, получить свою награду, вернуться к прежней жизни. Только вот какая штука. Я попробовал представить, как это сделаю, и не смог. Физически не смог. Словно внутри что-то встало поперек, как кость в горле.
Харитонов. Опять он, черт бы его побрал. Столько лет прошло, а никак не отпускает. Тогда я промолчал, подчинился системе, проглотил свое бессилие, ушел в отставку. Убедил себя, что ничего не мог сделать, что один человек против машины — это даже не бой, это самоубийство. А потом 11 лет просыпался по ночам и видел глаза того охранника. Невиновного человека, которого я не защитил.
Сейчас передо мной сидели еще двое. Тоже невиновных — по-своему, по-человечески. Вера убила мразь, которая заслуживала смерти. Алина вообще ни в чем не виновата, просто оказалась не в том месте, не в то время. И если я их сдам, они умрут. Это я понимал отчетливо, без всяких иллюзий. Курганов своих жертв не отпускает, слишком много они знают.
Так что же, опять промолчать? Опять подчиниться? Опять убедить себя, что ничего не мог сделать? Нет, хватит.
— Вера, — сказал я.
Она подняла голову.
— Слушай меня внимательно. Я сейчас скажу кое-что, и ты не перебивай. Потом вопросы. Это ты уже поняла. Но и оставаться здесь нельзя. К утру они вернутся с подкреплением, прочешут все вокруг. У них техника, тепловизоры, люди. У меня карабин, собака и две полудохлые беглянки на шее. Расклад не в нашу пользу.
— Я не полудохлая, — хрипло возразила Вера.
— Ты нет. А девчонка твоя — да, посмотри на нее.
Мы оба посмотрели на Алину. Она привалилась к стене. Дышала тяжело, со свистом. Губы сухие и потрескавшиеся. Щеки горят. Даже отсюда видно.
— Сколько она так протянет? — спросил я.
— Не знаю. День, два. Ей антибиотики нужны. И тепло, и покой.
— Антибиотиков у меня нет. Тепла и покоя тоже не предвидится. — Я помолчал. — Но есть другой вариант. Километрах в двадцати отсюда живет один человек. Давний знакомый. Мы с ним не друзья, мягко говоря. Но у него есть аптечка и есть связи. Если договориться, может помочь.
— А если не договориться?
— Тогда будет плохо. Но выбора у нас нет. Здесь оставаться нельзя. А девчонка без лекарств не дойдет до безопасного места.
Вера смотрела на меня долго. Потом спросила:
— Почему ты это делаешь?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Может, совесть проснулась. Может, просто устал в стороне стоять.
— Тебя убьют из-за нас. Ты понимаешь?
— Понимаю. Но лучше так, чем потом до конца жизни в зеркало смотреть не мочь.
Она кивнула. Медленно, серьезно.
— Я тебя не забуду, егерь. Чем бы это ни кончилось, не забуду.
— Николай, — сказал я. — Николай Петрович. Давай по-человечески.
— Николай Петрович… — Она чуть улыбнулась. Первый раз за все время. — А я Вера Сергеевна. Будем знакомы.
Выходить решили через час, когда Алина немного согреется. Я пока собрал все необходимое. Патроны, нож, фонарик, веревку, запас еды на пару дней. Немного, но лишний вес сейчас враг. Идти придется быстро. По бездорожью, в темноте.
Путь я выбрал через Гнилые топи. Те самые, через которые никто в здравом уме не сунется. Опасно, да. Но там и искать не будут. Решат, что мы пошли в другую сторону, к жилью.
Угрюм сидел у двери и смотрел на меня. Понимал, умная башка, что уходим надолго. Может, навсегда.
— Извини, брат, — сказал я ему. — Так вышло.
Он вильнул хвостом, мол, да ладно, хозяин. Куда ты, туда и я.
Алина к этому времени немного пришла в себя. Открыла глаза, смогла выпить горячего чаю с брусничным листом. Я добавил туда меду. Неизвестно, когда еще получится нормально поесть.
— Спасибо вам, — прошептала она, — за все.
— После поблагодаришь, если выберемся.
Она посмотрела на меня, как олененок перед волком.
— Выберемся? — спросила она. — Правда?
Врать я не умел никогда, но и правду говорить не время было.
— Постараемся, — сказал я. — А теперь слушай меня. Пойдем ночью через болото. Идти будет тяжело, но ты должна терпеть, не отставать, не шуметь, делать то, что говорю. Справишься?
Она кивнула.
— Справлюсь.
Вышли в полночь. Луна висела низко, желтая, ущербная. Света давала мало, но хватало, чтобы не переломать ноги. Мы шли гуськом. Я впереди, за мной Вера с Алиной. Угрюм замыкал. Он всегда так ходит. Прикрывает тыл.
Лес ночью — это особый мир. Звуки другие, запахи другие. Днем лес живет открыто, напоказ, а ночью прячется, таится. Каждый шорох кажется громким, каждая тень — угрозой.
Первый час шли по твердому вдоль ручья. Алина держалась. Из последних сил, но держалась. Вера поддерживала ее под локоть, тихо что-то говорила, подбадривала. Я все больше уважал эту женщину. Крепкая. Настоящая.
Потом началось болото. Гнилые топи. Место гиблое. Это все местные знают. Трясина, обманчивый мох, окна черной воды под слоем ряски. Один неверный шаг — и затянет. Не сразу. Медленно, но верно. Будешь барахтаться, кричать — только глубже увязнешь. Много людей здесь сгинуло за века. Местные сюда не суются, браконьеры тем более. А я сунулся. Давно еще, в первые годы. Изучил тропы, пометил вешками. Не все, конечно, болото огромное, но достаточно, чтобы пройти.
— След в след, — сказал я женщинам. — Ни шагу в сторону, ясно?
Они кивнули….
Обсуждение закрыто.