— Не балуй.
— Не буду. — Она села на табурет у печи, положила ладони на колени, так, чтобы я видел. — Меня зовут Вера. Это Алина. Мы из ИК-7. Была такая колония в 120 километрах отсюда. «Семерка». Может, слышал?
Слышал. Женская исправительная колония. Строгий режим. Начальником там, если память не изменяет, был какой-то Курганов. «Крепкий хозяйственник», как писали в районной газете.
— Слышал, — буркнул я. — Дальше.
Вера потерла лицо ладонями. В тусклом свете печи ее татуировки казались почти черными. Купола на пальцах. Кресты. Роза на тыльной стороне ладони. Серьезный набор. Не шпана подзаборная.
— Я на зоне шестой год. Статья 105, часть 1. Убийство. — Она говорила ровно, без эмоций, как протокол зачитывала. — Он бил мою дочь. Два года бил. А она терпела, потому что боялась. А потом он ее беременную ударил, и она ребенка потеряла. На седьмом месяце. — Она замолчала. Я видел, как напряглись желваки на ее скулах. — Я его нашла и убила. Молотком. Не жалею. Ни одного дня не жалела. Дочь сейчас в другом городе. Замужем за нормальным человеком.
Я молчал. Такие истории я слышал не раз. Иногда от подозреваемых, иногда от потерпевших. Грань между ними часто оказывалась тоньше волоса.
— А девочка? — кивнул я на Алину.
— Алина на зоне полтора года. Статья 159. Мошенничество в крупном размере. — Вера горько усмехнулась. — Работала бухгалтером в фирме. Начальник воровал, потом испугался проверки и все повесил на нее. Она даже не поняла, что происходит, когда ее закрывали. 22 года. Ни судимостей, ни приводов. Первоходка.
Молодая Алина подняла голову. Глаза у нее были воспаленные, красные. Губы потрескались.
— Я ничего не крала, — прошептала она. — Я вообще… я просто бумаги подписывала, которые он давал. Не читала даже.
— Ей впаяли пятерку, — продолжила Вера. — Отправили к нам на «семерку». И вот тут начинается самое интересное, отец. То, ради чего мы по болотам трое суток шли. — Она подалась вперед. Голос стал тише, жестче. — Начальник колонии, Курганов Игорь Семенович. Слыхал про такого? Уважаемый человек, депутат районный, связи до самой столицы, всем ведал.
Я чуть опустил карабин. Не потому, что поверил, а потому что устал держать на весу.
— Не части. По порядку.
Вера кивнула.
— По порядку так по порядку. Курганов два года назад придумал себе развлечение. Бизнес, можно сказать. Называется «сафари». — Она произнесла это слово так, будто выплюнула что-то гадкое. — Приезжают богатые люди. Из-за границы даже. Платят бешеные деньги и получают развлечение.
— Какое развлечение?
— Охоту, отец. Охоту на людей.
Я молчал. Печь потрескивала. Угрюм у моих ног тихо заворчал — почуял мое напряжение.
— Курганов отбирает заключенных. Молодых, здоровых, красивых. Говорит им: есть шанс на УДО, на работу на объекте. Подписывают бумаги, их вывозят в лес, а там… — Вера сглотнула. Впервые я увидел, как дрогнул ее голос. — Там их выпускают в лес. Дают полчаса форы, а потом выезжают охотники с ружьями, с собаками, с тепловизорами. И начинается охота.
— Врешь.
— Хотела бы.
— У тебя есть доказательства?
— Нет. Только вот это. — Она задрала рукав робы. На предплечье свежий шрам, рваный, розовый. — Пуля. Два месяца назад. Я была в той партии. Семь человек нас выпустили. Вернулись двое. Остальных… — Она махнула рукой. — «Несчастный случай на лесоповале». Так в документах написано.
— Неплохо. — Вера обернулась к Алине. — Потерпи еще немного. — И снова ко мне: — Я выжила. Отлежалась в санчасти. Думала, всё, пронесло. А потом пришли за Алиной.
— За ней?
— За ней. Только не на охоту. Для нее Курганов придумал другое развлечение.
Вера встала. Я вскинул карабин.
— Сядь!
— Посмотри на нее, егерь. Красивая девочка, правда? Молодая. Интеллигентная. Непорченная. Такие у Курганова на особом счету. Для особых клиентов. — Меня передернуло. — Не на охоту, — продолжала Вера. — На утехи. Есть такие, которым стрелять неинтересно. Им другое подавай. Девушку привозят, одурманивают чем-то и… — Она не договорила.
— У Курганова все схвачено. И прокурор районный в доле, и полиция, и эксперт. Концов не найдешь.
Я молчал. Во рту пересохло.
— За Алиной пришли три дня назад. Ночью. Я услышала, как ее выводят. Поняла — всё. Не вернется. И сделала то, что сделала.
— Что ты сделала?
Вера оскалилась. Нехорошо так. По-волчьи.
— Конвоира вырубила. Подручными средствами. Забрала девочку, и мы ушли через дыру в периметре. Есть там одно место, я давно его присмотрела. На всякий случай.
— Как вы сюда добрались?
— Шли. Трое суток. Сначала по дороге, потом по лесу, потом по болотам. Алина еле держалась. У нее температура поднялась под сорок. Мы не знали, куда идем. Просто подальше от «семерки». Нашли эту избу случайно. Думали, отлежимся, а потом… А потом — не знаю. — Она села обратно на табурет. Устала. Тяжело. Впервые я увидел, как сгорбились ее плечи. — Вот такая история, отец. Теперь ты знаешь. Можешь вызывать своих.
Я стоял и думал. История была дикой. Бредовой. Охота на людей, VIP-клиенты, продажный начальник колонии. Такое бывает в плохих книжках. Не в жизни. Но я был следователем 22 года. Я видел вещи и похуже. И я научился чувствовать, когда человек врет, а когда говорит правду. Вера не врала.
— Допустим, — медленно проговорил я. — Допустим, я тебе поверю. Допустим. Вы беглые заключенные. Государственный розыск уже объявлен, наверное. Я обязан сообщить. Устав есть устав.
— Устав, — повторила Вера. — Закон. Порядок. Знакомые слова. — Она подняла на меня глаза. — Ты вот на меня смотришь и видишь уголовницу, убийцу, татуировки, шрамы, зэковские замашки. А я на тебя смотрю и вижу человека, который попал в эту глушь не от хорошей жизни. Который знает, что закон и справедливость — это разные вещи.
Я вздрогнул. Она попала точно.
— Не твое дело.
— Не мое, — согласилась она. — Но ты послушай, отец. Если ты сейчас вызовешь наряд, нас заберут. Только не в изолятор. Курганов об этом позаботится. Его люди нас встретят раньше, чем мы доедем до города. «Попытка к бегству». «Застрелены при задержании». У него все схвачено, понимаешь? Все.
— Так не бывает.
— Бывает. Ты же сам знаешь. Бывает…
Обсуждение закрыто.