— Не знаю, Ванечка. Приходила утром — уже было. Старушка встала, отряхнула юбку и перекрестилась на статую. — Ладно, пойду я. Ужин готовить пора. Она ушла тихо, семеня маленькими шажками, и Иван остался один. Он стоял посреди участка, слушал, как ветер шуршит в оставшихся лопухах, и чувствовал себя странно, словно оказался в центре чего-то, что не понимал и не контролировал.
В следующие дни он начал замечать больше: люди приходили к статуе. Не толпами, не шумно, а по одному, по двое. Приходили просто посидеть, помолчать, посмотреть. Старики крестились, становясь на колени прямо на землю. Молодежь фотографировалась на фоне статуи, смеялась, но вела себя тише обычного, словно понимала, что место требует уважения. Дети играли рядом в прятки и догонялки, но не шумели так, как обычно шумят во дворах.
Играли сосредоточенно, спокойно, будто кто-то невидимый следил за порядком. Иван замечал это все и не знал, что думать. Рациональное объяснение было простым: люди соскучились по чему-то необычному, вот и ходят глазеть на статую. Деревня маленькая, развлечений никаких, понятное дело. Но рациональное объяснение почему-то не успокаивало, особенно когда он сам начал ходить туда каждый день. Сначала просто заглядывал по пути с работы, проверить, все ли в порядке.
Потом стал задерживаться на несколько минут, стоя у скамейки. Потом начал садиться. А еще через пару дней понял, что приходит сюда специально, даже если путь лежит в другую сторону. Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к горизонту и воздух пах вечерней прохладой и скошенной травой, Иван сел на скамейку и позволил себе просто сидеть. Не думать, не анализировать, не искать объяснений. Просто сидеть.
Статуя стояла напротив, темная и спокойная. Лицо Богоматери смотрело куда-то вдаль, мимо Ивана, мимо деревни, мимо всего. Руки сложены в молитве, складки одежды резные, четкие, будто живые. Иван смотрел на это лицо и неожиданно для себя вспомнил маму. Она умерла, когда ему было десять лет, — рак, быстрый и беспощадный. Он почти не помнил ее лица, только отдельные моменты.
Как она пела ему перед сном, как пахло ее платье мылом и какими-то травами, как она гладила его по голове, когда он болел. Мама была верующей. Тайно, конечно, в те времена открыто верить было опасно. Но она все равно крестила его в младенчестве, носила нательный крестик под одеждой и по ночам молилась шепотом, думая, что он спит. Иван не плакал, когда она умерла. Не плакал на похоронах, не плакал потом.
Просто закрылся внутри, стал тихим и послушным мальчиком, который никому не причинял хлопот. Отец начал пить через два года и умер от инфаркта. Ивана вырастила бабушка по отцовской линии, строгая и нелюбящая. Он не думал о маме уже много лет, просто не видел смысла. Мертвых не вернешь, а воспоминания только больно ранят. Но сейчас, глядя на статую, он вспомнил, и, странное дело, боли не было.
Было что-то другое, теплое и спокойное. Словно мама все еще где-то рядом, все еще гладит его по голове и поет перед сном. Иван сидел на скамейке, пока солнце не село окончательно и не стемнело. Где-то вдали залаяла собака, хлопнула дверь, кто-то крикнул детей домой — обычные вечерние звуки деревни. Он встал, поправил воротник куртки и пошел домой. Но на пороге обернулся и посмотрел на статую еще раз.
Та стояла в сумерках, едва различимая, но все равно видимая. Словно светилась изнутри слабым, еле заметным светом. Иван моргнул, протер глаза — света не было. Просто игра теней, конечно. Осень пришла незаметно, покрасив березы в желтый цвет и застелив землю шуршащим ковром листвы. Месяц прошел с того дня, как статую установили на участке, и за это время место изменилось до неузнаваемости.
Теперь сюда приезжали люди не только из Тарасовки, но и из соседних деревень: кто на велосипедах, кто на стареньких машинах, кто пешком за несколько километров. Иван наблюдал за этим с некоторым недоумением, но без осуждения. Люди искали что-то: покой, надежду, просто тишину. Кто он такой, чтобы судить? В то утро он шел мимо участка, как обычно, возвращаясь из леса после обхода. Воздух пах дождем и опавшими листьями, небо висело низко, серое и плотное.
На скамейке у статуи сидела незнакомая женщина лет тридцати пяти, худая, в потертом плаще. Рядом с ней мальчик лет семи-восьми опирался на костыли. Иван замедлил шаг. Женщина подняла голову, и он увидел ее лицо: усталое, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Мальчик смотрел на статую не отрываясь, будто пытался что-то понять. — Добрый день, — поздоровался Иван, подходя ближе. — Вы издалека?
— Из города, — ответила женщина, вставая. — Людмила Сергеевна. А это мой сын, Леша. Она говорила тихо, почти шепотом, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Иван кивнул мальчику. Тот улыбнулся застенчиво, но ничего не сказал. Ноги у него были в металлических ортопедических аппаратах: блестящие стальные скобы фиксировали колени и голеностопы.
Костыли были явно новыми, резиновые накладки еще не стерлись. — На автобусе приехали? — спросил Иван, чтобы хоть что-то сказать. — Да, — кивнула Людмила Сергеевна, поправляя сумку на плече. — Два часа в дороге. Моя двоюродная сестра из соседнего села рассказала про эту статую. Сказала, что место особенное, и я решила попробовать. Она замолчала, глядя на Богоматерь…
Обсуждение закрыто.