Не на Алину конкретно, просто раздражался. На то, что его тапочки кто-то переставил. На то, что его кружка оказалась не там, где он привык. На то, что Сонина куртка, выданная из старых вещей, что нашлись в кладовке, чужая, с чужого плеча, висит теперь в прихожей рядом с его курткой. На то, что кто-то переложил его газеты.
Мелочи, ерунда, но он несколько раз отвечал резко. Не грубо, а именно холодно, как умеют люди, которые долго жили одни и отвыкли согласовывать с кем-то хоть что-нибудь.
Алина на это не отвечала. Не потому, что боялась, он это чувствовал. Просто смотрела на него спокойно и молчала, как будто понимала: это не злость, это привычка, это боль, которая не умеет выходить по-другому.
Один раз, на третий день, он сказал резковато:
— Не переставляй мои вещи.
Она посмотрела на него, кивнула и сказала:
— Хорошо.
Без обиды, без слез, просто взяла к сведению. Он потом вышел во двор и долго смотрел на поле. Ему было немного стыдно, хотя он себе в этом не признавался.
С девочкой было по-другому. Соня его избегала. Не демонстративно, не убегала с криком, просто тихо уходила в другую комнату, когда он входил. Если он садился на кухне, она переставала есть и смотрела в стол. Если он говорил что-нибудь, не отвечала, только прижималась к маме.
Николай не заставлял, не пытался понравиться, не подманивал, просто занимался своими делами и не трогал ее. Однажды, дней через пять после их появления, он полез на чердак за какой-то нужной вещью и нашел там среди старого хлама деревянную лошадку.
Самодельную, грубоватую, ее еще его отец вырезал когда-то. Николай сам с ней играл. Потемневшее дерево, наивная морда с нарисованными глазами, хвост из веревки. Он постоял с ней, повертел в руках.
Потом спустился вниз и молча поставил лошадку на пол в коридоре, там, где Соня обычно возилась со своими немногочисленными игрушками. Ничего не сказал, просто поставил и ушел во двор.
Вечером, проходя мимо, увидел: Соня сидит на корточках перед лошадкой и что-то ей говорит шепотом. Серьезно так, обстоятельно, как говорят с кем-то важным. Николай остановился на секунду, потом быстро вышел на улицу и долго стоял там, глядя в темное небо, где за облаками угадывалась луна.
Бурьян подошел и ткнулся носом в руку.
— Да, — сказал ему Николай вслух, — вот так.
Бурьян вильнул хвостом.
Настоящий первый разговор случился неожиданно, дней через десять, когда Николай вышел чинить крыльцо. Ступенька совсем расшаталась. Он еще осенью заметил, да все откладывал. Теперь вышел с гвоздями и молотком, присел.
Работал молча, как обычно. Потом услышал скрип двери, осторожный, тихий. Обернулся. Соня стояла на пороге и смотрела на него. В руках — лошадка. Он отвернулся и продолжил работать. Пусть стоит, если хочет.
Она постояла, потом вышла и встала рядом, совсем близко, почти у его плеча. Смотрела, как он забивает гвоздь. Долго смотрела молча. Потом сказала:
— Дядя Коля, дай подержу.
Голос у нее был тихий, но твердый, не просящий, а констатирующий. Дай подержу, и все тут. Николай посмотрел на нее. Она смотрела на молоток.
Он протянул ей молоток, небольшой, как раз под детскую руку. Она взяла его обеими руками, очень серьезно, встала на колени рядом с ним и стукнула по гвоздю. Раз. Второй. Третий. Криво, конечно, но с полной серьезностью и полной отдачей.
— Вот так, — сказал Николай…
