Роман ответил не сразу.
— Чтобы сказать это вам вслух. Не через мать. Не через документы. Не через правильные поступки, о которых вы можете узнать случайно. Вам. И ещё — чтобы услышать, если вы захотите что-то сказать мне. Даже если это будет неприятно.
— А если мне нечего сказать?
— Тогда я приму это.
Олеся медленно провела пальцем по краю чашки.
— Я не знаю, что это, — сказала она. — Эта встреча. Не знаю, закрытие ли это истории, которая началась плохо, или начало чего-то другого. И не хочу делать вид, будто понимаю больше, чем понимаю.
— Я тоже не знаю.
Это признание прозвучало неожиданно честно.
Не «я всё исправлю».
Не «дайте мне шанс».
Не «вы увидите, я стал другим».
Просто: «я тоже не знаю».
И в этом оказалось больше уважения, чем во многих уверенных обещаниях.
— Я знаю только, — продолжила Олеся, — что пришла сюда. Хотя несколько недель назад не поверила бы, что смогу.
Роман кивнул.
— Для меня это больше, чем я имею право просить.
— Не превращайте это во что-то большое.
— Хорошо.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Вы всегда так легко соглашаетесь, когда не знаете, что делать?
— Нет, — ответил он. — Обычно я спорю, давлю или предлагаю решение.
— Значит, есть прогресс.
Он тихо рассмеялся.
Смех был неловким, непривычным, но настоящим. На мгновение перед ней оказался не мужчина из дорогой машины, не влиятельный родственник, не человек, чьё сожаление едва не стало ещё одной формой давления. Просто мужчина, которому трудно учиться говорить без брони.
Потом он снова стал серьёзным.
— Можно спросить одну вещь?
— Можно.
— То пятно от кофе на форме… В тот вечер я заметил его раньше стетоскопа. Раньше вашего лица, наверное.
Олеся молчала.
— И подумал о вас плохо. Не буду произносить, что именно. Не потому, что прячу это, а потому что не хочу ещё раз бросать вам под ноги собственную низость. Но мне нужно сказать: теперь я понимаю, что это пятно означало.
— И что же? — спросила она.
В её голосе не было вызова. Скорее осторожная проверка: понял ли он действительно или просто нашёл красивую формулировку.
Роман посмотрел прямо.
— Что вы работали, пока я спал. Что вы провели сутки рядом с людьми, которым было страшно. Что кофе был не удовольствием, а способом продержаться ещё час. Что ваша форма была не признаком небрежности, а следом работы, которую большинство предпочитает не видеть. И когда вы наконец ошиблись дверью, потому что устали до предела, я сделал вид, будто главная проблема — мои потерянные минуты.
Тишина после этих слов оказалась самой спокойной из всех, что когда-либо возникали между ними.
В ней не было мгновенного прощения.
Не было обещания…
