«Значит, вот как это выглядит», — подумал Николай.
Он ещё минуту сидел в машине, не заводя двигатель.
Подозрение всегда оставляет щёлку для самообмана.
Подтверждение закрывает её намертво.
Когда он вернулся домой и забрал Леру, она долго смотрела на него.
— Пап, ты сердишься?
— Да, Лер.
— На меня?
— Нет. Никогда не на тебя.
— А на кого?
— На тех, кто придумывает правила для взрослых. Я разберусь.
Она шагнула к нему. Николай обнял её, и в этот раз дочь прижалась по-настоящему — крепко, отчаянно, вцепившись пальцами в его рубашку.
— Бабушка сказала, что если бы я не капризничала, всем было бы проще, — прошептала она ему в плечо.
Николай закрыл глаза.
Ребёнка заставили молчать.
А потом ещё и обвинили в том, что молчать ей было трудно.
Он стоял в прихожей, держа дочь на руках, и впервые почувствовал не тревогу, не обиду и не растерянность. Только холодную ясность.
Если он не начнёт действовать сейчас, ложь перестанет быть тайной. Она станет правилом, по которому его дочь научится жить.
В ту ночь Николай не лёг спать.
Он сидел на кухне, разложив перед собой всё, что удалось собрать: распечатку маршрутов, банковские уведомления, стоп-кадр с планшета, фотографию кукол. Он смотрел на бумаги и изображения уже не как обманутый муж, а как человек, которому предстоит пройти по опасной местности и не ошибиться ни на одном шаге.
И вдруг вспомнил.
Несколько месяцев назад, на дне рождения Леры, он сказал за столом, что хочет изменить график работы: приходить раньше, чаще забирать дочь, больше вечеров проводить дома.
Тамара Степановна тогда улыбнулась и громко произнесла через весь стол:
