Так было принято. Поминки нельзя было превратить в ссору. Горе полагалось разделить с людьми, даже если эти люди, сидя за твоим столом, начинали перемалывать твою боль своими страхами и суевериями.
Он только крепче сжал челюсти. На скулах заходили желваки. Рука, державшая стакан, напряглась так, что пальцы побелели.
Марина, казалось, тоже слышала эти разговоры, но не реагировала. Лишь однажды, когда старуха сказала, что птица «держит душу», ее плечи едва заметно дрогнули. Артём увидел это и почувствовал, как злость внутри стала почти невыносимой.
Он помнил глаза ворона. Не злые, не хищные, не страшные. Полные той же тоски, которая жгла его самого изнутри. Эта птица казалась ему сейчас ближе, чем многие люди за столом.
Один из мужчин, уже сильно захмелевший, потянулся к Артёму и хлопнул его по плечу. Делал он это вроде бы по-дружески, но рука была тяжелой и грубой.
— Ты, Артём, завтра сходи туда, — сказал он, заплетаясь языком. — Ну… сам понимаешь. Возьми ружье. Не дело это. Черная тварь на могиле сидит. Женщины боятся. Да и вообще… нехорошо. Грех это, над покойником такое держать.
Артём медленно повернул голову.
Мужчина еще пытался что-то добавить, но осекся. В глазах Артёма появилось такое холодное, звериное выражение, что у него сразу пропала вся хмельная смелость. Он убрал руку, отвел взгляд и пробормотал что-то невнятное.
— Никто птицу не тронет, — сказал Артём.
Он произнес это негромко, но голос его перекрыл весь гул комнаты. Люди замолчали.
— Кто хоть камень в ее сторону бросит, будет иметь дело со мной.
После этих слов в доме повисла тишина. Только старые часы на стене продолжали мерно тикать, будто отмеряли уже не минуты, а новую жизнь — ту, в которой больше не было Дани.
Гости переглядывались. Кто-то сочувственно вздохнул, решив, что горе помутило Артёму разум. Кто-то недовольно поджал губы. Кто-то опустил глаза, не желая спорить.
Спорить с ним сейчас не решился никто.
Все знали Артёма. Он был человеком спокойным, работящим, справедливым, но если его задевали за живое, становился жестким. А сейчас он был похож на натянутую струну, к которой опасно даже приблизиться.
Постепенно люди начали расходиться. Одни благодарили за стол, другие неловко обнимали Марину, третьи забирали с собой свертки с едой. У дверей снова шептались о вороне, но уже тише, оглядываясь на хозяина.
Когда за последним гостем закрылась дверь, дом будто провалился в пустоту.
Шум исчез. Остались грязная посуда, крошки на столе, смятые салфетки, запах еды, дыма и человеческого присутствия. Но всё это только подчеркивало тишину, которая теперь стояла в доме.
Артём вдруг почувствовал усталость. Не обычную, не от дороги, не от холода, не от бессонной ночи. Это была другая тяжесть — свинцовая, внутренняя, когда даже вдох сделать трудно, потому что не понимаешь, зачем он нужен.
Марина всё еще сидела за столом, не меняя позы. Будто гости ушли, время прошло, а она осталась в том же ледяном мгновении, где маленький гроб опускался в землю.
Артём подошел к ней, опустился на корточки и взял ее руки в свои. Они были холодными, безвольными, словно не принадлежали живому человеку.
— Марин, — тихо позвал он. — Пойдем. Тебе надо лечь.
Она не сразу услышала. Потом медленно повернула к нему лицо. В ее глазах, когда-то теплых и мягких, теперь лежала пустая зимняя равнина.
— Он там один, Артём, — прошептала она.
Артём сжал ее пальцы.
— Не один.
Но она будто не услышала.
— Там холодно. Темно. Он маленький. А мы здесь… в тепле. Как мы можем быть здесь?
Губы ее задрожали, но слез не было.
— Как можно спать, когда он там?
Эти слова разрезали Артёма глубже любого ножа. Он хотел ответить, хотел сказать, что Дане уже не холодно, что боль осталась только живым, что нужно держаться. Но ни одно слово не подошло. Все казалось ложью.
Он наклонился и уткнулся лицом в ее колени.
И впервые за весь день из его груди вырвался короткий сдавленный стон. Не плач, не крик, а звук человека, который держался слишком долго и на мгновение сломался.
Ночь опустилась на деревню тяжелым черным покрывалом. Мороз за окнами окреп, бревна дома потрескивали так, будто стены тоже стонали от боли. За стеклом белел неподвижный двор, и темные силуэты сарая и забора казались чужими.
Артём уложил Марину в постель. Она не сопротивлялась, но и не помогала ему, словно тело ее стало слишком тяжелым для собственной воли. Он заставил ее выпить травяной настой, который перед уходом дала одна из соседок, поправил одеяло, сел рядом.
Долго сидел в темноте, слушая ее дыхание.
Постепенно оно стало ровнее. Но Артём понимал: это не настоящий сон. Это короткое падение измученного тела в забытье. Стоит боли снова шевельнуться — и она откроет глаза.
Сам он лечь не мог.
Комната, где еще недавно стояла детская кроватка, теперь казалась местом пытки. Каждая вещь в ней кричала о потере. Маленькая игрушка на подоконнике. Одеяльце, сложенное неровно. Крошечный носок, случайно завалившийся за ножку шкафа. Следы пальчиков на деревянной спинке кроватки.
Артём вошел туда только на пороге и тут же остановился. В груди у него стало так тесно, будто кто-то сжал ее железным обручем. Он не смог пройти дальше.
Вернулся в сени, накинул теплую одежду, сунул ноги в сапоги и вышел на крыльцо.
Холод ударил в лицо резко, почти жестоко. Но этот удар был даже легче, чем воздух внутри дома. На улице можно было хотя бы дышать.
Небо было чистым. Звезды висели высоко, колючие, холодные, равнодушные. Полная луна освещала деревню мертвенным серебром. Сугробы светились, крыши казались белыми спинами спящих зверей.
Артём невольно посмотрел туда, где за лесом скрывался кладбищенский холм.
Он думал о вороне.
Осталась ли птица там? На кресте, на открытом ветру, в такой мороз? Разум говорил, что дикое существо должно улететь. Инстинкт должен был погнать его в лес, в густые ветви, в укрытие, туда, где можно пережить ночь.
Но сердце говорило другое…
