Он сидел на маленьком гробе спокойно, почти властно. Не дергался, не пытался взлететь, не шарахался от человеческих голосов. Когда один из могильщиков, придя в себя, шагнул вперед и махнул на него шапкой, птица даже не отступила.
Она лишь раскрыла клюв и издала звук, от которого у многих по спине пробежал холод, более острый, чем мороз.
Это было не обычное карканье. Не грубый резкий птичий крик, к которому привыкли в деревне. Звук вышел низким, протяжным, гортанным. В нем слышалось что-то похожее на стон, на плач, на человеческое горе, которому не дали стать словами.
Марина вздрогнула всем телом.
— Даня… — выдохнула она едва слышно.
Соседки не успели удержать ее. Она рванулась вперед, к гробу, к птице, к этому страшному звуку, в котором ей на мгновение почудился голос ребенка. В ее движении было столько отчаяния, что люди вокруг невольно отступили.
Но Артём, до этого стоявший будто высеченный из камня, вдруг ожил. Он резко перехватил жену за руку и остановил ее. Не толкнул, не дернул грубо, а удержал крепко и осторожно, словно хотел уберечь от чего-то, что сам еще не успел понять.
Марина посмотрела на него безумными глазами.
— Пусти…
Но Артём не ответил. Он смотрел на ворона.
И в его лице произошло едва заметное изменение. Страх, который должен был появиться, так и не появился. Вместо него в глазах Артёма вспыхнуло узнавание — тяжелое, странное, почти невозможное.
Он видел эту птицу раньше.
Не похожую. Не такую же. Именно эту.
Ворон, заметив движение Марины, не улетел. Он только переступил лапами по крышке гроба, чуть сильнее распушил перья и наклонил голову. Потом повернулся к женщине и посмотрел прямо ей в лицо.
Марина замерла. Взгляд птицы будто удержал ее на месте.
Несколько мгновений никто не двигался. Даже ветер, казалось, стих. Люди стояли вокруг, боясь нарушить эту странную, непонятную связь между матерью, отцом, ребенком и черной птицей.
— Гони его, Артём, — вдруг резко прошипела старая соседка, первой не выдержав тишины. — Гони, пока беду на всех не накликал. Нельзя ему сидеть на гробе. Нельзя.
Ее хриплый голос словно разрезал воздух.
— Это плохой знак, — поддержала другая женщина. — Черная птица на детском гробу… Господи, сохрани.
— Сбить его надо, — пробормотал кто-то из мужчин. — Нечего тут.
Страх быстро передавался от одного к другому. Еще минуту назад люди молчали, потрясенные появлением ворона, а теперь в толпе уже зарождался ропот. Кто-то оглядывался в поисках палки, кто-то нагнулся, будто хотел найти камень, хотя все вокруг было укрыто глубоким снегом.
Один из могильщиков решился первым. Он поднял лопату и шагнул к гробу, намереваясь ударить птицу плашмя, чтобы сбросить ее на землю.
— Не тронь.
Артём сказал это негромко. Но в его голосе было столько стали, что мужчина застыл на месте, не опустив лопаты.
Несколько человек повернулись к нему. Кто-то нахмурился, кто-то испуганно замолчал. Артём медленно отпустил руку Марины. Она тут же осела на колени прямо в снег, словно силы покинули ее окончательно.
Артём сделал шаг к гробу.
Теперь он стоял совсем близко к ворону. Так близко, что мог бы протянуть руку и схватить его. Люди затаили дыхание. Многие были уверены, что отец сейчас в приступе горя сам убьет птицу, осквернившую прощание.
Но Артём не поднял руки.
Он смотрел.
Ворон тоже смотрел на него.
И в этом молчаливом столкновении двух существ было что-то такое, что толпа перестала понимать происходящее. Артём видел то, чего не замечали остальные. Птица сидела не нагло и не хищно. Лапы ее дрожали, но не от холода. Все тело было напряжено. Перья поднялись, распушились, словно ворон пытался прикрыть собой маленький гроб.
Будто защищал…
