— Двенадцать лет.
Он не стал ахать, не начал утешать пустыми словами, не произнёс привычного: «Да сейчас всех сокращают». Просто помолчал, включил поворотник и перестроился в соседний ряд. В этом молчании было больше уважения, чем во многих сочувственных речах.
— Я за рулём уже двадцать пять лет, — произнёс он наконец. — Раньше грузы возил по тяжёлым дорогам, теперь людей. По ночам всякого наслушаешься. Особенно женских историй.
Марина попыталась усмехнуться, но получилось только горько.
— И что вы обычно говорите?
— Да что тут скажешь? — Он негромко хмыкнул. — Жизнь похожа на зимнюю дорогу. То ровно идёшь, то яма под колесом. Главное — не останавливаться посреди холода.
— А если бензин кончился? — спросила она, сама удивившись, что продолжила разговор.
— Тогда ищешь, у кого попросить канистру, — ответил он. — Или идёшь пешком. Но всё равно не ложишься в снег.
На этот раз улыбка всё же мелькнула у неё на лице. Слабая, едва заметная, но настоящая. Водитель увидел её в зеркале и ничего не сказал, только чуть убавил радио, хотя оно и так едва слышно шептало какие-то ночные новости.
Когда машина остановилась у её подъезда, Марина несколько секунд не двигалась. Старый дом темнел за дождевой пеленой, в нескольких окнах горел свет. Где-то там, на четвёртом этаже, дети ждали ужин, объяснения, привычное мамино «я скоро». Ей вдруг не хотелось выходить из этой машины, потому что за дверью снова начиналась её жизнь, а здесь ещё можно было пару мгновений сидеть в тепле и не решать ничего.
Потом она достала кошелёк. Внутри лежали последние деньги. Она отсчитала половину — примерно столько, сколько показывал счётчик, — и протянула вперёд. Пальцы дрожали, купюры были чуть влажными от её рук.
Водитель посмотрел сначала на её дрожащие пальцы, потом на купюры, затем поднял глаза к зеркалу заднего вида. В этот момент Марина впервые разглядела его лицо: усталое, простое, с морщинками у глаз и короткой бородой, в которой серебрилась седина. У него было лицо человека, который много видел, мало спал и давно перестал удивляться человеческому горю, но не перестал на него откликаться.
— Выходите, — сказал он…
