Диана, не проронив больше в ответ ни единого звука, грациозно, с прямой спиной развернулась и молча вышла из пропахшей скандалом, валерьянкой и корвалолом тесной кухни. Она уверенным шагом зашла в гостиную, спокойно взяла свой дорогой рабочий ноутбук со стола и удалилась в их общую, уютную спальню. Войдя в комнату, она предельно плотно закрыла за собой межкомнатную дверь, навсегда отрезая себя от этого сумасшедшего, провинциального дома.
Ей нужно было срочно, не теряя ни минуты, садиться за компьютер и напряженно работать. Ей жизненно необходимо было много работать, чтобы своим умом и талантом заработать те самые хрустящие, крупные купюры. Те самые живые деньги, которые её новоявленные, наглые родственники прямо сейчас так легко и бессовестно делили за чашкой чужого чая.
Все последующие два дня этих безнадежно испорченных, вымотавших душу выходных превратились для Дианы в настоящий, бесконечный ад тихой, изматывающей партизанской осады. Вопреки всем её робким, тайным надеждам, неугомонная, энергичная Тамара Ильинична никуда не уехала обратно в свою далекую провинцию. Она безапелляционно и нагло заявила, что поживет у них в тесноте еще хотя бы на недельку, до следующих выходных.
Она мотивировала это свое решение тем, что хочет бескорыстно помочь непутевой невестке с запущенным домашним хозяйством и заодно бесплатно посмотреть красоты столицы, раз уж всё равно приехала. Её пресловутая, навязчивая помощь с домашним бытом заключалась в том, что она первым делом самовольно, без спроса переставила все банки с крупами так, как было удобно лично ей. А затем она по глупости постирала любимый, невероятно дорогой кашемировый джемпер Дианы в стиральной машине на убийственных девяноста градусах.
Эта варварская, безжалостная стирка мгновенно превратила изящную, нежную дизайнерскую вещь в крошечную, плотно свалявшуюся жесткую одежду, подходящую разве что для детских пластиковых кукол. — Ой, ну я ж совершенно не знала, деревня неотесанная, что это у тебя такая деликатная, дорогая шерсть, — невинно хлопая коровьими глазами, нагло оправдывалась свекровь. — Эта тряпка до моей стирки вообще выглядела как обычная, затасканная, дешевая половая тряпка с рынка, — равнодушно пожала она своими мощными плечами.
Она сказала это ровно в тот самый трагический момент, когда расстроенная, чуть не плачущая Диана молча достала из барабана машинки этот безнадежно севший, мокрый шерстяной комок. Сам виноватый Женя все эти тяжелые, тягучие дни передвигался по их небольшой съемной квартире исключительно на цыпочках, боясь лишний раз издать хоть один громкий звук. Он отчаянно и жалко старался угодить абсолютно всем конфликтующим сторонам одновременно, выступая в роли неуклюжего, трусливого миротворца.
Но получалось это у него откровенно плохо, нелепо и совершенно неубедительно для всех без исключения участниц этой затянувшейся драмы. Долгими, невероятно тоскливыми вечерами он плотно запирался на тесной кухне наедине со своей авторитарной, властной мамой, плетущей интриги. И оттуда сквозь тонкие, картонные стены до Дианы постоянно, как жужжание мухи, доносилось их бесконечное, приглушённое, заговорщицкое бормотание.
Занятая сложными рабочими отчетами Диана краем уха невольно слышала лишь отдельные, вырванные из контекста обрывки их тайных, меркантильных бесед. «Да ты не переживай, сынок, она просто баба жесткая и гордая, немного перебесится, поплачет и успокоится», — уверенно вещала опытная свекровь. «Нам надо срочно дорогой ремонт в новостройке начинать, строители время не ждут, деньги нужны», — вторила она покорному сыну.
А в долгожданный, тяжелый понедельник наконец-то грянул настоящий, оглушительный гром, окончательно разрушивший жалкие остатки их карточного брака. Диана вернулась домой со своей сложной, нервной работы очень поздно, будучи невероятно уставшей и откровенно злой на весь окружающий белый свет. Она мечтала в этот холодный осенний вечер только о горячем, расслабляющем душе и абсолютной, звенящей пустоте и тишине.
В их маленькой прихожей по-прежнему невыносимо, до глубокой тошноты воняло теми самыми гниющими, давно забродившими яблоками упрямой свекрови. Слабохарактерный, ленивый Женя так и не удосужился вынести эту биологическую бомбу замедленного действия на помойку, как клятвенно обещал еще утром. Он лишь трусливо, словно пряча улики, отодвинул протекающий, липкий пакет чуть глубже в самый темный угол коридора, подальше от строгих глаз жены.
Светлый ламинат на полу теперь отвратительно, с мерзким звуком лип к подошвам обуви при каждом сделанном шаге. Подошвы туфель уставшей, измотанной Дианы издавали при ходьбе громкий, невероятно отвратительный чмокающий звук, действующий на натянутые нервы как наждачная бумага. На ярко освещенной кухне в этот поздний, неурочный час в полном сборе, как на тайной вечере, сидела вся эта святая родственная троица.
Там уютно, по-домашнему расположились сама довольная Тамара Ильинична, покорный, жующий Женя и неожиданно приехавшая в гости нарядная Леночка. Как выяснилось из обрывков фраз, младшая сестра специально приехала к ним поздно вечером, чтобы в семейном кругу посмотреть дорогой дизайнерский проект её будущей новой кухни. — О, посмотрите-ка, наша снежная королева наконец-то явилась — не запылилась к ужину, — язвительно поприветствовала уставшую невестку раскрасневшаяся Тамара Ильинична.
Она сидела во главе стола с наглым видом полноправной, законной хозяйки этой квартиры, принимающей бедных гостей. — А мы тут, пока тебя допоздна ждали, чудесный свежий чай с бергамотом пьём в теплой, дружной семейной обстановке. — Вот наша умница Ленуська нам по дороге сюда потрясающих, дорогущих эклеров и свежих пирожных из модной кондитерской привезла полакомиться.
— Будешь с нами чаевничать, или опять в свою темную комнату гордо, как сыч, удалишься? — усмехнулась сытая свекровь. Сама Леночка, типичная пухленькая, крашеная пергидролем блондинка с капризно, словно у обиженного ребенка, надутыми губами, сидела напротив брата. Она была полностью, с головой поглощена пролистыванием бесконечной ленты социальных сетей в своем новом, дорогом смартфоне и даже не соизволила элементарно поздороваться с женой брата…
