— Через час примерно. Груз уже загружен и опломбирован, документы все готовы и подписаны.
Виктор допил остывший чай одним большим глотком, тяжело поднялся.
— Схожу душ приму, вещи соберу и поехали.
Он ушел наверх, в спальню. Елена осталась на кухне одна, медленно доедая остывший суп, который варила с утра. За окном выла метель, снег сыпал, не переставая, крупными хлопьями. Она подошла к окну, отодвинула занавеску, выглянула во двор. Единственный фонарь у калитки еле пробивался сквозь густую снежную пелену, освещая кружащиеся снежинки. Дорожка к воротам действительно почти полностью занесена, белый сугроб доходил почти до колена.
Минут через сорок Виктор спустился, уже одетый в дорожную одежду, с тяжелой дорожной сумкой на плече. Елена протянула ему пакет с едой, сложенный в несколько слоев.
— Позвонишь, когда доедешь до места? — спросила она, зная, что обычно он не звонит, но все равно спрашивая по привычке.
— Ага, — коротко бросил он, забирая пакет и даже не взглянув ей в глаза. Даже не поцеловал на прощание, как раньше всегда делал, только коротко кивнул. — Смотри, снег обязательно чисти, слышишь? А то опять наметет за ночь, вообще не продерешься утром.
Дверь хлопнула с глухим стуком. Елена услышала, как завелся его старый джип, как покатил по заснеженной улице; звук мотора постепенно затих вдали. Она села на кухне за стол, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Тихо стало. Пусто. И тревожно как-то на душе, непонятно отчего.
Слова старушки всплыли в памяти снова, четкие и настойчивые: «не трогай снег». Елена покачала головой, пытаясь прогнать эти мысли. Глупости какие-то. Суеверия старушечьи. Но… что-то удерживало ее от того, чтобы одеться потеплее и пойти чистить двор, как велел Виктор. Усталость навалилась разом, как мешок с песком на плечи. День выдался длинный и выматывающий, ноги гудели, спина ныла от домашней работы. Да и метель такая разыгралась, что все равно за ночь опять заметет все, какой смысл сейчас мучиться?
Решено. Не пойдет она сейчас на этот лютый мороз лопату таскать. Утром разберется, если действительно будет надо. Виктор все равно уже уехал далеко, не увидит, не узнает. А она, если что, сошлется на метель, скажет, что бессмысленно было чистить в такую погоду.
Елена поднялась наверх, в спальню. Переоделась в старую теплую ночную рубашку и мягкий халат, прилегла на кровать с потрепанной книгой, которую начала читать еще неделю назад, но читать все равно не получалось. Буквы расплывались перед глазами. Мысли путались, возвращаясь снова и снова к странной встрече в магазине.
Кто была та загадочная старушка? Почему сказала именно про снег, про двор? И почему так настойчиво, так серьезно, так пронзительно смотрела в глаза, словно предупреждая о чем-то страшном и неотвратимом?
За окном продолжала выть вьюга, дом скрипел под сильными порывами ветра. Елена встала, подошла к окну спальни, выглянула. Двор тонул в кромешной темноте, лишь слабый желтоватый свет единственного фонаря у калитки выхватывал из мрака кружащиеся густые снежинки. Дорожка полностью исчезла под толстым белым покрывалом. Ворота, крыльцо, кусты роз — все замело до неузнаваемости.
Странное тревожное чувство охватило ее, сдавило грудь. Словно что-то должно было обязательно случиться этой ночью. Что-то важное, судьбоносное, от чего нельзя отмахнуться. Елена вернулась к кровати, легла, натянув теплое одеяло до подбородка. Спать совсем не хотелось, несмотря на усталость. Она лежала, вслушиваясь в завывание зимнего ветра за окном, и никак не могла отделаться от растущей тревоги, которая сжимала сердце. Старые часы на тумбочке тикали монотонно, показывали 11 вечера.
Виктор, наверное, уже далеко отсюда. Мчится по ночной заснеженной трассе, слушает радио, пьет крепкий кофе из термоса, думает о своем. О чем он вообще думает в последнее время, интересно? Они же почти совсем не разговаривали последние месяцы, годы. Он приезжал, молча отсыпался после дороги, что-то ел не глядя, снова собирался и уезжал. Жили как совершенно чужие люди под одной крышей, связанные только штампом в паспорте.
Когда именно это случилось? Елена перебирала в памяти последние годы совместной жизни. Может быть, все началось после того, как она так и не смогла родить детей? Но ведь это было так давно, в самом начале их брака, больше 30 лет назад. Тогда Виктор вроде бы утешал ее, говорил правильные слова, что они и вдвоем хорошо проживут, что не в детях счастье. А может, дело в ее тяжелой болезни три года назад? Операция, долгое мучительное восстановление… Виктор тогда стал каким-то особенно отстраненным, холодным, будто она стала для него обузой. Или просто устал от нее, от их однообразной жизни? От этого старого дома, от ее постаревшего лица, от всего?
Елена закрыла глаза, пытаясь прогнать тяжелые и давящие мысли. Завтра будет новый день. Может, все это ей просто кажется от усталости и одиночества. Зимняя тоска, вот и все. Надо взять себя в руки, заняться чем-то полезным. Вот Виктор вернется через неделю, она приготовит что-нибудь особенное, вкусное, они сядут и поговорят нормально, по душам. Давно уже не говорили по-настоящему.
Сон приходил урывками, неспокойный и тревожный. Елена то проваливалась в беспокойную дремоту, то резко просыпалась от особенно сильных порывов ветра, от скрипа оконных рам. Снилась та старушка из магазина, ее пронзительные всевидящие глаза, ее сухие цепкие пальцы на рукаве. «Не трогай снег», — повторяла она во сне снова и снова, как заклинание.
Проснулась Елена рано, еще совсем затемно. Посмотрела сонными глазами на часы — начало седьмого утра. За окном только-только начинало чуть-чуть светлеть, метель наконец стихла полностью. Тишина стояла какая-то особенная, плотная, звенящая. Елена поднялась, накинула на плечи теплый вязаный халат, спустилась на кухню. Машинально поставила чайник на плиту, зажгла конфорку, подошла к окну и замерла, не веря своим глазам.
Двор был весь в нетронутом ровном снегу, абсолютно белый. Но от калитки к дому, к окнам первого этажа вели четкие, очень глубокие следы. Мужские следы от тяжелых больших ботинок. Точно не Викторовы, она отлично знала его обувь, размер, походку. Совершенно чужие следы.
Кто-то приходил ночью к их дому. Ходил по двору. Подходил близко к окнам. И она осталась совершенно одна.
Елена стояла у окна, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник. Сердце колотилось так сильно и часто, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она не могла оторвать взгляд от следов, пытаясь понять, осмыслить, что вообще происходит. Глубокие четкие отпечатки тяжелых ботинок вели от самой калитки прямо к дому, методично огибали его с двух сторон, останавливались у каждого окна первого этажа, словно кто-то внимательно изучал дом. Кто-то ходил вокруг ее дома ночью. Когда она спала совершенно одна, беззащитная.
Руки мелко задрожали. Елена отступила от окна на шаг, прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу испуганный всхлип. Дышать стало трудно. Надо успокоиться, взять себя в руки. Подумать трезво. Может, это были соседи по какой-то причине? Нет, это исключено. Соседи слева, старые Петровы, им обоим уже за семьдесят, такие глубокие тяжелые следы точно не их. Справа участок уже год как пустует, хозяева давно съехали в город, дом закрыт. А напротив живет только Мария Ивановна, но зачем бы пожилой женщине ночью, в метель, ходить по чужому двору?
Елена заставила себя подойти ближе к стеклу, всматриваясь в следы более внимательно. Они шли не хаотично, не беспорядочно, а очень целенаправленно, продуманно. От калитки прямиком к окнам гостиной, потом аккуратно вдоль стены, к окнам кухни, дальше к задней части дома, где была кладовка и вход в подвал. Словно кто-то методично обходил дом по всему периметру, тщательно заглядывая в каждое окно, изучая что-то, высматривая, проверяя. Холодный мороз пробежал по спине, мурашки покрыли кожу…
Обсуждение закрыто.