— Представь, что у каждого предмета есть невидимая оболочка. Как стены у здания. Пол — это тоже стена, только горизонтальная. Персонаж упирается в эту границу и не проходит сквозь неё.
— А-а, — протянул Андрей. — То есть как несущая конструкция. Есть то, на чём всё держится. Если её убрать, всё обрушится.
Егор засмеялся.
— Ну, примерно. Хотя в программировании можно убрать всё что угодно. Просто потом всё упадёт.
Андрей серьёзно кивнул:
— В строительстве тоже можно убрать всё что угодно. И тоже упадёт.
Они оба рассмеялись.
Я сидела рядом и смотрела на них — на сына и отца, которые разговаривают о коде и зданиях, о невидимых границах и несущих стенах. Они вдруг нашли точку, где их разные миры пересеклись, и в этой точке начали понимать друг друга.
И мне показалось, что это тоже какая-то коллизия. Только человеческая.
Невидимая граница, которая не даёт провалиться сквозь пол.
Егор показывал нам уровни, объяснял, где нужно будет доработать физику, где слишком простой проход, где персонаж пока ведёт себя «глупо». Андрей задавал вопросы. Иногда неуклюжие, иногда смешные, но настоящие.
Сын отвечал. Уже без того осторожного напряжения, которое раньше появлялось у него в разговоре с отцом. Он спорил, поправлял, смеялся, злился на собственные недоработки. Был живым.
После показа он закрыл ноутбук и сказал:
— Это пока черновик.
— Хороший черновик, — сказал Андрей.
— Ты не понимаешь, что там ещё куча ошибок.
— В любом проекте куча ошибок.
— Это не проект.
— Ещё какой проект.
Егор посмотрел на него и вдруг смутился. Не так, как смущаются от похвалы взрослые. А по-детски — резко опустил глаза, дёрнул плечом, спрятал улыбку.
— Ну ладно, — пробормотал он. — Может, проект.
Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел, что у меня снова мокрые глаза.
Летом ему исполнилось пятнадцать.
Мы не устраивали большого праздника. Он сам не захотел. Сказал, что лучше просто пиццу, торт и пару друзей. Двух одноклассников он позвал домой. Один был тот самый Максим, который занимался борьбой и когда-то победил его на физкультуре. Второй — тихий мальчик в очках, с которым Егор обсуждал игры и какие-то онлайн-курсы.
Я волновалась больше, чем нужно. Проверяла, хватает ли еды, не слишком ли громко они смеются, не устал ли Егор. Потом сама себя остановила. Павел Сергеевич не раз говорил: не превращайте заботу в наблюдение.
Я ушла на кухню и занялась тортом.
Из комнаты доносились голоса. Сначала осторожные, потом всё громче. Потом смех. Потом спор о том, какой персонаж в игре слишком сильный и кого нужно «ослабить». Я ничего не понимала, но слушала этот шум как музыку.
Андрей зашёл на кухню и прислонился к дверному косяку.
— Ты опять прислушиваешься?
— Немного.
— Он в порядке.
— Знаю.
— Правда знаешь?
Я посмотрела на него и улыбнулась.
— Учусь.
Он подошёл, взял тарелки.
— Тогда я тоже учусь. Не заходить туда каждые десять минут и не спрашивать, всё ли нормально.
— У тебя получается хуже, чем у меня.
— Я новичок.
Мы оба тихо рассмеялись.
Вечером, когда друзья ушли, Егор остался убирать со стола. Обычно он пытался исчезнуть сразу после гостей, но в этот раз сам собрал пустые коробки, выбросил салфетки, принёс чашки на кухню.
— Нормально прошло? — спросила я.
— Да.
— Ты устал?
— Немного. Но нормально.
Он помолчал, потом добавил:
— Хороший день был.
Всего три слова. Но я запомнила их так, будто это было какое-то большое признание.
Хороший день.
После всего, что было, хороший день уже не казался мелочью. Хороший день был победой.
Осенью встречи с Павлом Сергеевичем стали реже. Не потому, что «всё прошло», а потому что Егор научился справляться. Он сам это сказал:
