«Ты разрушила эту семью».
Андрей дочитал, забрал письмо из моих рук, долго смотрел на листы. Потом сложил их обратно, убрал в конверт и положил в ящик комода.
— Она всё ещё не понимает, — сказал он.
— Нет.
— И, наверное, не поймёт.
Я подумала.
— Может, когда-нибудь. Но это уже не от нас зависит.
Он закрыл ящик.
Больше мы к письму не возвращались.
Иногда я всё же думала о Лидии Петровне. Не со злостью — и это меня саму удивляло. Скорее с усталым пониманием, от которого не становилось ни легче, ни теплее.
Она прожила жизнь, где любовь к своим означала одно: защищать их любой ценой. От чужих. От разговоров. От последствий. От правды, если правда била по тем, кого она считала своей кровью.
Так была устроена её внутренняя система. Она строилась десятилетиями, и никто никогда не спорил с ней достаточно громко и достаточно вовремя.
В этой системе я с первого дня была человеком снаружи. Не врагом, не случайной прохожей — просто не своей. А Роман был свой. Значит, его нужно было прикрывать, оправдывать, спасать, вытаскивать из любой ямы, даже если он сам толкал туда других.
Лидия Петровна не была чудовищем. Это было бы слишком просто. Она была человеком с чудовищной логикой, в которой любовь давно перепуталась с покрывательством. Это не снимало с неё ответственности. Но делало её трагедию понятной.
Оксана не писала и не звонила.
Я не знала, что с ней происходит. Через общих знакомых до нас доходили обрывки: ездит к Роману, работает, живёт с матерью, стала очень тихой. Что значило это «тихой», я не понимала. Смирилась? Сломалась? Начала что-то осознавать? Или просто устала плакать?
Это уже было не моё дело.
Однажды Егор спросил о ней неожиданно. Обычное буднее утро. Он ел кашу, Андрей уже ушёл, я наливала себе кофе.
— Мам, а тётя Оксана знала, что Роман меня бил?
Я не ответила сразу. Поставила чашку на стол и села напротив.
— Скажу честно. Думаю, она знала, что он агрессивный. Что он может сорваться. Что рядом с ним людям бывает небезопасно. Но конкретно про тебя, скорее всего, не знала.
Егор пожевал, опустил ложку.
— Она должна была спрашивать.
— Да.
— Но не спрашивала.
— Нет.
Он долго смотрел в тарелку, потом сказал:
— Странно. Если бы ты видела, что я делаю что-то плохое, ты бы спросила.
— Да.
— Даже если бы не хотела знать ответ?
Я посмотрела на него внимательнее. Четырнадцать лет. Почти пятнадцать. Слишком взрослые вопросы для мальчика, который ещё недавно радовался работающему уровню в своей игре.
Но он уже знал: на некоторые вещи нельзя отвечать детскими словами.
— Особенно если бы не хотела знать ответ, — сказала я.
Он кивнул, допил чай и ушёл собираться в школу.
К весне Егор снова вернулся к игре, которую начал ещё до всех больниц, следователей и судов. Сначала открывал старые файлы и просто смотрел. Потом начал что-то исправлять. Потом стал задерживаться за ноутбуком дольше и снова раздражённо бормотать себе под нос, когда код не работал.
Павел Сергеевич сказал, что это хороший признак.
— Он возвращается к незавершённому. Это важно. Травма часто заставляет бросать то, что раньше было своим. Если он снова берёт это в руки — значит, внутри появляется место не только для страха.
Я и сама это чувствовала. По вечерам из комнаты Егора всё чаще доносился стук клавиш. Иногда он резко выдыхал, иногда тихо смеялся, иногда выкрикивал:
— Да ну как так-то!
Раньше я бы просто улыбнулась. Теперь каждый такой звук казался мне маленьким доказательством жизни.
Однажды я услышала из его комнаты настоящий смех.
Не короткий, не вежливый, не выдавленный. А живой. Сначала один смешок, потом ещё, потом он прямо рассмеялся. Я вышла в коридор и остановилась у стены.
Стояла так минуту, может, больше.
Это был смех человека, который только что решил трудную задачу и сам себе не верит. Я давно не слышала от сына такого смеха. Очень давно.
Через пару недель игра была готова. Условно готова, как сказал Егор. Первая версия.
Вечером после ужина он попросил нас с Андреем посмотреть. Мы сели на диван, сын принёс ноутбук и устроился рядом. Игра была простая: двухмерная, схематичная, без красивой графики. Маленький персонаж двигался по уровням, собирал предметы, перепрыгивал препятствия, иногда смешно отскакивал от стен.
Но она работала.
Она была настоящая.
Андрей смотрел неожиданно внимательно. Я видела, что он пытается не просто улыбаться из вежливости, а понять, что перед ним происходит. Потом спросил:
— А как ты сделал, чтобы он не проваливался сквозь пол?
Егор удивился. Он явно не ожидал такого конкретного вопроса.
— Это коллизия. Я задаю границы объектам. Когда один объект пересекает границу другого, происходит реакция: персонаж останавливается, отскакивает или не может пройти дальше.
Андрей нахмурился. Было видно, что не понял.
Егор подумал и объяснил иначе:
