Алексей не ответил. — Ваша сестра была не первой, чье дело попало ко мне.
До нее была Светлана Панина, восемнадцатилетняя девочка, исчезла в 2004-м. Я копал, искал свидетелей, проверял всех знакомых и ничего не нашел. Списал на переезд. — Он горько усмехнулся. — А потом пропала ваша сестра, Марина. Красивая девушка, я помню ее фотографию.
И снова никаких следов. Свидетельница видела черный джип, но номера не запомнила. Я честно пытался установить владельца, но черных джипов в городе было несколько, и ни один не вывел на подозреваемого. — А джип вашего отца вы проверяли? — холодно спросил Алексей. Громов вздрогнул. — Нет.
— Тогда нет. — Мне даже в голову не пришло. Это же мой отец, уважаемый человек. Как я мог его подозревать? — Он замолчал, потом продолжил. — Прошло три года.
Я уже был капитаном, готовился к повышению. И однажды, это было в 2008-м, я нашел дневник. — Какой дневник? — Отец хранил его в сейфе. Я полез туда за документами на машину. Он попросил привезти для техосмотра.
И случайно увидел тетрадь. Старую, потрепанную. Открыл из любопытства. — Громов закрыл глаза. — Там было всё. Имена, даты, описания, как он знакомился с ними, как заманивал в машину, как он… — Громов сглотнул, — как расправлялся с ними и что делал потом с вещами.
Алексей почувствовал, как к горлу подступает напряжение. — Ваш отец — опасный преступник. — Да. Это слово повисло в воздухе. Короткое, страшное, окончательное. — Он начал в девяносто первом, — продолжал Громов.
— Первой была Татьяна Кузнецова. Ей было двадцать пять. Он подвозил её с работы. Она на фабрике работала, допоздна. Предложил подбросить, она согласилась. А потом…
Он не закончил. Не было нужды. — Почему? — спросил Алексей. — Зачем он это делал? — Я не знаю.
В дневнике он писал о греховности этих женщин. О том, что они соблазняют его, испытывают. Что он очищает мир от скверны. Бред больного человека. Но тогда, читая это, я просто окаменел. — Громов открыл глаза и посмотрел на Алексея.
— Я не спал несколько ночей. Не знал, что делать. Сдать собственного отца? Я представлял суд, журналистов, позор на всю семью. Мать тогда ещё была жива. Она бы этого не пережила.
И потом, это мой отец. Человек, который растил меня, учил ездить на велосипеде, водил на рыбалку. — Как… как вы могли промолчать? — тихо спросил Алексей. — Там были исчезнувшие девушки. 14 девушек. — Тогда я не знал точного числа.
В дневнике были записи до 2007-го. Девять жертв. Я уговаривал себя, что он остановился, что это в прошлом, что я буду следить за ним и не дам повториться. — Но он не остановился. — Нет, не остановился. Громов снова замолчал.
За окном машины совсем стемнело. Фонарь на углу бросал тусклый жёлтый свет. — В 2013-м пропала Оксана Белова, та, что на почте работала. Я вёл это дело, сам попросился. Думал, вдруг это не он, вдруг совпадение. Искал других подозреваемых, хватался за любую версию.
Но улик не было. Как и всегда. Потому что улики были на чердаке храма. Да, я тогда ещё не знал про мешки. Это я узнал позже, в 2015-м. — Как?
— Дядя рассказал. Отец Василий. Я пришёл к нему выговориться, наверное. Рассказал про дневник, про то, что знаю. Думал, он ужаснётся, поможет мне решить, что делать. — Громов криво усмехнулся.
— А он спокойно выслушал и сказал: «Я знаю, Игорёк. Давно знаю. Твой отец исповедовался мне с самого начала». — Священник знал про это и молчал?
