Как избегала разговоров о бизнесе, финансах, инвестициях, хотя могла бы говорить об этом часами, чтобы он не ощущал себя ничтожным рядом с ней. Она приглушила свой свет, спрятала связи с чиновниками и директорами, превратилась в пресную, скучную, серую женщину, потому что думала, что он хочет простой, честной, настоящей любви. Кефир. Он назвал ее кефиром. Она стала кефиром ради человека, который все это время планировал выбросить ее из собственного дома и поселить туда беременную любовницу.
Пальцы нащупали в кармане платья телефон, она сунула его туда машинально, когда поднималась в номер, и теперь, стараясь не шевелиться, не дышать, Снежана беззвучно активировала диктофон, прикрывая экран ладонью, чтобы свечение не выдало ее присутствия. Красная полоска поползла по экрану, отсчитывая секунды, и каждое слово, произнесенное над ее головой, ложилось в память устройства, превращаясь из воздуха в доказательство, из сплетни — в приговор.
«Говорите громче, — думала она с ледяной яростью, которая удивила ее саму. — Дайте мне всё!» Лариса Аркадьевна вдруг замолчала, и Снежана услышала скрип пружин. Свекровь наклонилась к краю кровати, и сердце Снежаны на мгновение остановилось.
Что-то блеснуло на ковре, в полоске света из окна, и рука с длинными ухоженными ногтями, покрытыми темно-бордовым лаком, опустилась в сантиметрах от лица Снежаны, пошарила по полу, едва не задев ее щеку, и подняла жемчужную сережку, ту самую, что выпала из уха, когда Снежана залезала под кровать.
— Безделушка какая-то, — пробормотала Лариса Аркадьевна, и Снежана услышала стук сережки о тумбочку. — Наверное, бижутерия от предыдущих постояльцев. Горничные совсем не убирают.
Сережка стоила 35 тысяч гривен, подарок отца на 30-летие, но Снежана не позволила себе даже мысленно усмехнуться, потому что была слишком занята тем, чтобы не потерять сознание от облегчения, накатившего горячей волной.
— Вадик, завтра первым делом переведешь половину свадебных денег на мой счет. — Голос свекрови снова стал деловым, и в нем зазвучали нотки человека, привыкшего отдавать распоряжения. — Около 120 тысяч. Остальное вытягивай постепенно, небольшими суммами, чтобы при разводе на совместном счете было пусто и делить стало нечего.
— Хорошо, мам.
— И сегодня… — пауза, во время которой Снежана услышала, как свекровь роется в чьей-то сумке, в ее сумке, поняла она с ужасом. — Ты должен с ней переспать.
— Мам, я не хочу.
— Надо, Вадим. — Голос стал жестким, не терпящим возражений. — Интимная близость затруднит признание брака недействительным, если эта дура попытается пойти этим путем. Нам нужен развод с разделом имущества, а не аннулирование. Понимаешь разницу? При аннулировании она сохранит все.
Снежана слышала, как человек, которому она поклялась в любви менее трех часов назад, соглашался на исполнение супружеского долга как на неприятную, но необходимую обязанность. Вынести мусор, оплатить счет, переспать с женой ради квартиры в 10 миллионов.
— Я взяла запасной ключ от номера из ее сумки, — добавила Лариса Аркадьевна.
Этот акт вторжения, это бесцеремонное копание в чужих вещах вызвало у Снежаны мурашки по всему телу.
— На всякий случай. Год, Вадик, и ты свободен.
Вадим что-то промычал в ответ и рухнул на кровать прямо над головой Снежаны, так что пружины просели почти до ее носа, и она почувствовала его вес всем телом. Через минуту он уже храпел — шампанское взяло свое, и Снежана лежала в темноте и пыли, считая его вдохи, выжидая, пока не пройдет достаточно времени, чтобы выбраться незамеченной.
Она выползла из-под кровати через 10 минут, двигаясь так осторожно, как никогда в жизни, замирая после каждого движения и прислушиваясь к храпу мужа. Платье было серым от пыли, макияж размазался черными разводами по щекам, но глаза в зеркале смотрели ясно и холодно. Так смотрел отец перед началом враждебного поглощения конкурирующей компании. И Снежана впервые в жизни узнала в своем отражении его черты.
Она сняла свадебное платье — символ своей слепоты, своей глупой веры в сказку — и бросила его в угол комом, не заботясь о кружеве за 120 тысяч. Натянула джинсы и толстовку из чемодана, спустилась по лестнице, минуя лифт, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из гостей, села в свою неприметную машину с форсированным двигателем и набрала отца.
— Папа, — сказала она, и голос не дрогнул, хотя внутри все горело. — Ты был прав во всем. Разбуди Ульяну. Я еду в Совиньон. Мы идем на войну.
Сорокаминутный путь по ночному шоссе вдоль моря она преодолела за 20 минут, выжимая из двигателя все, на что он был способен, и мотор пел на высоких оборотах ту песню, которую она так долго от всех прятала.
На крыльце особняка, залитом светом фонарей, ее ждали отец в халате, с незажженной сигарой в пальцах и тревогой в глазах, и Ульяна Макиенко. Адвокат, партнер одной из крупнейших юридических фирм Одессы, способная разорвать противников в суде голыми руками, стояла в пижаме с котятами, но с открытым ноутбуком на коленях и готовностью работать до утра.
Федор Григорьевич посмотрел на пыль на толстовке дочери, на ее сжатые губы и покрасневшие глаза, и не сказал того, что имел полное право сказать, не произнес ни единого упрека. Он просто обнял ее крепко, как обнимал в детстве после кошмаров, и Снежана позволила себе ровно 10 секунд побыть маленькой девочкой, у которой все рухнуло, затем отстранилась и расправила плечи.
— Они это спланировали. Вадим, его мать и Ангелина. С самого начала. Они хотят квартиру. Ангелина беременна от него.
Она включила запись. Голос Ларисы Аркадьевны заполнил гостиную, отражаясь от высоких потолков. «Дура ничего не подозревает. Селючка. Напыщенная пустышка».
Когда запись закончилась на словах «пресная, как кефир», лицо отца превратилось в маску такой ярости, какую Снежана видела лишь однажды, когда узнал о предательстве тети Зины и Валечки, обворовавших умирающую жену. Он сломал сигару пополам, табак посыпался на паркет.
— Я его утоплю. Позвоню директору автосалона, к обеду его вышвырнут на улицу. Выселю его мать из квартиры к полудню, у меня есть связи…
Обсуждение закрыто.