— Это не спонтанная реакция, — Павел листал экран, лицо непроницаемое. — Это кампания. Боты, заказные посты. Кто-то заплатил, чтобы дискредитировать Юлю заранее.
Константин понимал, кто этот «кто-то». Эмма Яковлевна. Мастер интриг, десятилетиями оттачивавшая умение настраивать людей друг против друга в педагогическом коллективе, играла на опережение. Если дело дойдет до суда об опеке, общественное мнение уже будет против Юлии.
Юля увидела видео и побледнела так, что Константин испугался, не упадет ли в обморок.
— Если люди поверят… — она прижала Богдана к груди. — Они же могут отобрать его, папа. Они скажут, что я плохая мать.
— Ты просила милостыню, потому что тебя выгнали на улицу, — Константин сел рядом, взял ее за плечи. — Это правда. А они ее искажают. Правда на твоей стороне, Юля. Мы ее докажем.
Через два дня на новый номер Юлии — тот самый, который знали только Константин, Павел и Лука — пришло сообщение:
«Думаешь, спряталась? Деньги принадлежат твоему мужу. Если не вернешься, готовься потерять Богдана. У нас в опеке свои люди».
Павел зафиксировал скриншот, проверил номер отправителя.
— Пустышка, купленная на кого-то левого. Слили через оператора, — констатировал он. — У Зотовых везде свои люди. Ничего, это тоже доказательство.
А потом позвонила сама Эмма Яковлевна. Видеозвонок застал Константина на кухне, когда он пил остывший чай и думал о том, что давление опять скачет, а таблетки почти закончились.
На экране появилось лицо свекрови. Ухоженное, с выражением сладкой строгости, которое бывает у завучей, вызывающих родителей на ковер. За ее спиной Константин узнал гостиную квартиры в «Родниковой долине». Новые шторы, переставленная мебель. Они уже обживались.
— Константин Дмитриевич, — голос Эммы Яковлевны лился медом. — Давайте поговорим как взрослые люди. Юлечка психически нестабильна. Вы же сами это видите. Декретная истерия. Это бывает. Она не может заботиться о ребенке.
За ее плечом маячил Максим. Тонкая улыбка, холодные глаза.
— Если вы не вернете Юлю, — добавил он, — завтра будет заявление в полицию и опеку. И Богдан больше не будет с этой сумасшедшей.
Константин молчал, глядя на экран, запоминая каждое слово, каждую интонацию.
— Эмма Яковлевна, — произнес он наконец. — Запомните этот разговор.
И нажал отбой.
Павел сохранил запись. Рашид кивнул:
— Всё зафиксировано.
Теперь у них было достаточно, чтобы перейти в наступление. Встречу в кафе «На центральной» на набережной Константин организовал сам, отправив Эмме Яковлевне сообщение, тщательно выверенное в каждом слове. Он устал, не хочет скандала, готов обсудить компромисс. Она согласилась мгновенно — привыкла к капитуляции родителей.
Константин пришел один, одетый в старую рубашку, без часов. Хотел выглядеть побежденным стариком, у которого не осталось сил. Эмма Яковлевна встретила его с фальшивым сочувствием, взяла за руки теплыми ладонями.
— Константин Дмитриевич, я же понимаю, как вам тяжело. Юлечка всегда была сложным ребенком.
Максим сидел рядом с улыбкой риелтора, закрывающего выгодную сделку. Константин опустил голову, потер виски. Играл роль, как в девяностых играл перед рейдерами, которые думали, что он сломался.
— Я хочу, чтобы всё вернулось, как было. Квартира, машина, деньги, Юля.
Эмма Яковлевна снисходительно рассмеялась.
— Ну какая квартира, Константин Дмитриевич? Это уже семейное имущество. Юля же замужем.
— А деньги?
— Ну а что такого? — Максим пожал плечами. — Деньги общие. Я муж. На семью потратил.
Телефон Константина лежал в нагрудном кармане рубашки, записывая каждое слово. Эмма Яковлевна как раз произносила очередную ключевую фразу:
— Квартира и машина – это семейное право. А если Юле нужен ребенок, пусть…
Вдруг телефон громко объявил механическим голосом: «Внимание! Память устройства заполнена. Удалите ненужные файлы».
Эмма Яковлевна замерла. Максим напрягся. Константин невозмутимо достал телефон, посмотрел на экран, покачал головой и убрал обратно.
— Напоминание. Таблетки от давления. Склероз, Эмма Яковлевна, что поделаешь, возраст.
Она расслабилась…
Обсуждение закрыто.