— Была, — она сглотнула. — Артур, брат Максима, он в Госреестре работает, регистратором. Подсунул мне какие-то бумаги через неделю после родов. Говорил, это для прописки Богдана, формальность. Я еле на ногах стояла, папа, ребенок орал, я не читала толком… А потом оказалось, что квартира уже не моя. Дарственная на Максима. Я такого не подписывала, папа, клянусь. Там была моя подпись, но я ее не ставила.
Константин свернул на боковую улицу, остановился у обочины и развернулся к дочери всем корпусом. Юля сидела, сгорбившись, прижимая к себе сына, и выглядела так, будто ждет удара. Не физического, но того хлесткого «я же тебя предупреждал», которое бьет больнее любой пощечины.
— Сколько ты так живешь?
— Две недели. Под мостом. Там соцработница одна, Алсу ее зовут, она показала место, где безопасно.
— Две недели… — повторил он, и в этих двух словах уместилось всё. Четырнадцать ночей под открытым небом, четырнадцать дней с протянутой рукой. Его внук в переноске, посреди летнего пекла, среди чужих равнодушных лиц.
— Папа, я боялась к тебе идти. Думала, они следят. Максим говорил, у него везде знакомые.
— Не плачь.
Константин накрыл ее руку своей ладонью, ощущая под пальцами острые косточки запястья.
— Не плачь. Я знаю, что делать с твоим мужем и его мамашей.
Он набрал номер по памяти. Старый, еще с девяностых, из тех контактов, которые не записывают в телефонные книжки. Трубку сняли после третьего гудка.
— Лука Игнатьевич. Это Медведев. Мне нужен номер в дальнем крыле. Тихо, без вопросов.
На том конце хмыкнули.
— Костя, ты же знаешь, для тебя хоть президентский люкс. Через сколько будешь?
— Через сорок минут.
Мотель на трассе М6 выглядел так, будто застрял где-то между советской эпохой и попыткой евроремонта. Выцветшая вывеска «Привал», пластиковые стулья на веранде, запах бензина и жареного лука из придорожной кафешки. Лука Игнатьевич Шевцов встретил их у входа. Коренастый мужик лет семидесяти, с прищуром человека, который повидал всякое, и рукопожатием, от которого хрустели пальцы.
— Двадцать седьмой номер, — он протянул ключ с деревянной грушей-брелоком. — Там тихо, окна во двор. Если что надо, стучи, я тут всегда.
— Лука, — Константин понизил голос. — Нас здесь нет. Понимаешь? Никто не приезжал, никого не видел.
Старик торжественно приложил руку к сердцу, прикрыв глаза с театральной серьезностью.
— Могила, Костя, ты меня знаешь, язык проглочу.
Константин кивнул и двинулся к номеру, но Лука схватил его за рукав. Глаза загорелись, как всегда бывало перед длинной историей.
— Кстати, это напомнило мне восемьдесят девятый год. Я тогда тоже одного прятал от одних… Ну ты понимаешь. Так вот, история была — закачаешься. Он приехал ночью, весь в…
— Лука! — Константин в ужасе вскинул руки.
— Могила, помнишь? — старик обиженно надул губы, отпустив рукав. — Так я же не говорю кто, я говорю что. Это совсем другое дело.
Юля, стоявшая позади с Богданом на руках, впервые за две недели слабо улыбнулась. Краешком губ, почти незаметно, но Константин заметил. И эта тень улыбки стоила всех нервов, потраченных на разговор с Лукой.
Номер оказался тесным, но чистым. Две кровати, тумбочка с настольной лампой, окно с тюлем, отдающим желтизной. Константин закрыл дверь на оба замка, задернул шторы и усадил Юлю на кровать.
— Теперь рассказывай. Всё. С самого начала.
И она рассказала. Сбивчиво, иногда замолкая, чтобы покормить Богдана смесью, которую Константин заказал с доставкой. Рассказала, как Максим менялся после свадьбы. На людях оставался образцовым мужем, дома превращался в контролера, требующего отчета за каждый выход, за каждую покупку. Как Эмма Яковлевна, бывший завуч с замашками надзирательницы, приходила без предупреждения, рылась в шкафах под предлогом помощи, называла Юлю избалованной девчонкой и внушала, что отец делает ее зависимой.
— «Твой папа, конечно, автослесарь с деньгами, но что он понимает в семье?» — цитировала она. — Максим запретил мне звонить тебе. Говорил, это разрушает наш брак. Потом забрал телефон, якобы чтобы защитить от мошенников. Каждый раз, когда я пыталась связаться с тобой, он говорил, что я устала, что мне нужно отдохнуть, что ребенок важнее.
Константин слушал, и ярость поднималась в нем медленно, тяжело. Он видел схему: классическую, отработанную. Изолировать жертву, отрезать от поддержки, сделать полностью зависимой. А потом финансовый контроль, документы, которые Артур подсунул измотанной после родов Юле: быстрая речь, профессиональные термины, «просто формальности», «распишись вот тут».
— Когда я попыталась уйти, — голос дочери дрогнул, — Максим вырвал у меня сумку. Артур толкнул, я упала. Они сказали: «Уходи, если хочешь, но Богдан остается». Эмма Яковлевна хвасталась связями. Ее бывшие ученики везде: в полиции, в опеке, в суде.
Стук в дверь раздался так резко, что Юля вздрогнула и прижала сына к груди. Мужской голос, притворно дружелюбный, с едва уловимой угрозой:
— Эй, хозяева! Откройте, поговорим по-хорошему. Меня Потап зовут. Я от Максима Алексеевича.
Константин жестом приказал Юле молчать, подошел к двери и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы загородить обзор в комнату. На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти: бритая голова, спортивный костюм, натянутая улыбка, которая не доходила до глаз.
— Чего надо?…
Обсуждение закрыто.