— Да. Из той самой деревни. Мам, я понимаю, что ты скажешь.
— Тогда зачем спрашивать?
— Я не спрашиваю. Я сообщаю. Я люблю тебя, но это моё решение. Я хотел, чтобы ты узнала от меня.
Она положила трубку. Не резко, не театрально. Просто нажала кнопку завершения вызова, потому что разговаривать дальше было невозможно. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в стене щёлкает отопление.
В это же время Марта Андреевна Гончаренко стояла на краю заросшего участка у реки. Трава доходила ей почти до колен, репей цеплялся за подол старого фартука, а за спиной орал петух Рудик, который каждое утро будил полдеревни и, казалось, гордился своим назначением.
Участок когда-то принадлежал старику Бондарю. После его смерти земля долго стояла ничейной, будто ждала того, кто наконец увидит в ней не бурьян и перекошенный колодец, а будущую жизнь. Марта видела. Видела здесь три теплицы, а может, и четыре. Видела справа загон для коз, потому что там земля суше. Видела небольшой гостевой домик возле берёзы, где окно выходило бы на воду. Видела дорожку, грядки, сарай, детей, которые приезжают из города и впервые трогают руками тёплый бок козы.
Она думала об этом уже не первый год. С тех пор как вернулась из большого города, где училась заочно в педагогическом и быстро поняла: город можно любить за музеи, книжные лавки, кофе в маленьких заведениях и влажный блеск улиц после дождя. Но жить там, просыпаться там каждое утро, дышать там постоянно — нет. Всё в ней тянулось сюда: к реке, лесу, утренней сырости, к родительскому дому, к соседям, которые знали всё обо всех и всё равно приносили друг другу молоко, если у кого-то заболела корова.
Телефон завибрировал в кармане фартука.
«Март, выйдешь к дороге? Я приехал».
Она нахмурилась. Денис должен был приехать завтра. Он редко нарушал планы. У него всё было по времени, по спискам, по чертежам. Если приехал раньше — значит, либо что-то случилось, либо что-то решилось окончательно.
Марта вытерла руки о фартук и пошла к дороге.
Машина Дениса стояла у поворота. Он вышел, увидел её и вдруг так выдохнул, будто всю дорогу держал в груди тяжесть и только теперь позволил себе поставить её на землю.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Ты чего сегодня?
— Хотел тебя увидеть.
Она внимательно посмотрела на него. За полтора года Марта научилась читать его лицо. Денис был человеком сдержанным, не из тех, кто бросает слова на ветер. У него были усталые глаза, преждевременные тонкие морщины у висков и такая привычка молчать, что иногда казалось: он сначала строит фразу внутри, как дом, проверяя, выдержат ли стены.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего плохого.
— Это не ответ.
Он усмехнулся, но улыбка вышла робкой, почти мальчишеской.
— Выходи за меня.
Вокруг стало очень тихо. Даже Рудик, кажется, на секунду замолчал. С реки тянуло холодной влагой, трава шуршала под ветром, где-то у дальних огородов скрипнула калитка.
— Денис, — медленно сказала Марта. — Ты сейчас серьезно?
— Да. Совершенно.
Она скрестила руки на груди.
— Маме сказал?
— Только что.
— И что?
— Она положила трубку.
Марта кивнула. Ничего неожиданного в этом не было. С Ириной Мироновной она встречалась всего два раза, оба раза в городе, оба раза за ужином, и оба раза уходила с чувством, что сдавала экзамен, вопросы к которому заранее были составлены так, чтобы она провалилась. И дело было не в образовании, не в манерах, не в платье. Вопросы касались происхождения, невидимого, но решающего пункта в личной анкете Ирины Мироновны.
Отец Марты, Андрей Гончаренко, был плотником. Мать, Полина, работала в сельской библиотеке. Сама Марта училась заочно, вела детский кружок и мечтала о ферме. Стыдиться было нечего. Но Ирина Мироновна умела смотреть так, что даже уверенный человек вдруг начинал чувствовать себя случайным гостем в чужой гостиной.
Марта такой себя не чувствовала. И, кажется, именно это раздражало будущую свекровь сильнее всего.
— Денис, твоя мать меня не примет, — сказала она.
— Знаю.
— Не «может быть», не «когда-нибудь привыкнет». Не примет.
— Я понимаю.
— И всё равно?
