Его глаза — теплые, карие, полные любви и боли, и всего того, что он так и не сказал вслух за все эти месяцы молчания. «Привет, Ангелина. Бывшая жена…». Голос слабый, хриплый, с паузами на каждом слове, потому что даже говорить ему было больно. «Если ты это смотришь, значит, трава на моей могиле уже по колено. А Петька наконец решился тебе все рассказать».
«Наверное, я похож на привидение. Попросил Петьку меня накрасить, но у него руки из одного места, так что выгляжу как клоун на похоронах. Не пугайся, ладно?». Он попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривая, болезненная. Но это была его улыбка — та самая, от которой у нее когда-то замирало дыхание на первом свидании в кофейне на Крещатике.
Он говорил долго, останавливаясь, чтобы отдышаться, иногда морщась от боли, которую не мог скрыть. Рассказал про диагноз. Как сидел в коридоре клиники и смотрел на серый дождь за окном, понимая, что жизнь закончилась. Про решение скрыть, потому что знал ее: знал, что она бросит все и будет ухаживать за ним, и этот образ останется с ней навсегда.
Про страх показать ей свое разрушающееся тело — он не хотел, чтобы она запомнила его таким. «Та девушка в машине, актриса… — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на горький смех. — Десять тысяч за одну сцену. Хорошая ставка, да? Она даже не знала, зачем я ее нанял. Думала, какой-то розыгрыш или съемки. А мне стало плохо в машине, как только мы отъехали за угол. Еле успел ее выгнать».
Про ставку на ее гордость: он знал, что она не потратит ни копейки, и оказался прав. И это одновременно радовало его и разрывало сердце. «Только не плачь, — сказал он, и голос его надломился так, что стало ясно: он сам еле сдерживается. — От слез ты становишься некрасивой: нос краснеет, глаза опухают, а тебе завтра на работу, людей пугать нельзя. Потрать деньги на путешествия, на хорошую еду, на достойную жизнь».
«Купи себе новый плащ, наконец. Сколько можно таскать этот бежевый ужас? Я его ненавидел все десять лет нашего брака. Поезжай в Одессу, мы же мечтали о море, помнишь? Ты говорила, что хочешь проснуться под шум волн». Он помолчал, собираясь с силами, глотая воздух, и добавил тише, почти шепотом: «Найди хорошего человека, Ангелина. Ты молодая, красивая, умная. Тебе нельзя оставаться одной».
«Только не терпи, если будет обижать. Ты заслуживаешь лучшего. Ты всегда заслуживала лучшего, чем я». А потом он дал обещание, странное, нелепое, от которого она зарыдала в голос, прижимая ладони к экрану: «Если существует что-то после смерти… Я буду заниматься спортом, брошу курить, стану здоровым и сильным. Таким, каким был, когда мы познакомились».
«Я дождусь тебя, и мы проживем вместе ту жизнь, которую не успели в этот раз. До девяноста девяти лет. Без болезней, без лжи, без расставаний. Я буду ждать тебя в конце дороги, Лина. Не торопись. Живи долго. Счастливо. За нас двоих. А когда придешь, расскажешь мне все, что видела. Договорились?». Экран погас.
Она сидела, уткнувшись лицом в ладони, и плакала так, как не плакала никогда в жизни, даже в тот день у суда, когда он швырнул ей карту в лужу и уехал с молодой красоткой, которая оказалась просто нанятой студенткой. На следующее утро Петр отвез ее на Северное кладбище, на самую северную окраину города, куда добираться нужно было сначала на транспорте, потом пешком по разбитой дороге.
Заросшие тропинки между рядами, покосившиеся деревянные кресты, безымянные холмики с табличками вместо памятников. Здесь хоронили тех, у кого не было родственников или денег: бездомных, одиноких стариков, неопознанных. Тех, кого некому было оплакивать. Могила Егора оказалась среди них — без ограды, без мрамора, без гранита.
Простая жестяная табличка с черно-белой фотографией, на которой он улыбался той самой улыбкой, и даты — страшные в своей краткости. Вокруг поднимались сорняки по колено, лежала прошлогодняя листва. Никаких следов того, что сюда кто-то приходил за все эти годы. Контраст бил по живому. Человек, который отдал ей огромное состояние, похоронен как нищий бродяга, как безродный, которого некому помянуть.
Ангелина упала на колени прямо в грязь, не замечая, как пачкается пальто, и начала вырывать траву голыми руками, царапая кожу, ломая ногти о корни. «Вот твои деньги! — Она достала из сумки черную карту и швырнула на надгробие. — Забирай! Сто двадцать миллионов! Забирай! Купи себе нормальную могилу! Купи себе место на Байковом, рядом с известными людьми!».
«Почему ты так со мной поступил?! Почему не сказал?!».
Обсуждение закрыто.