А в конце просто вывела на экран телефона сообщение отца: «Ксень, ну ты там разберись, я завтра наберу». Оно было отправлено в тот самый миг, когда его мать умирала на операционном столе. В повисшей мертвой тишине из гостиной вдруг долетел голос Проши, звонкий, с издевательской отцовской интонацией.
«Поплачем, скажем слова красивые, все как у людей будет». Кто-то из гостей не выдержал и нервно хмыкнул. А Дмитрий Владимирович замер, уставившись на клетку с птицей, которая записала его подлинное нутро точнее любого диктофона.
Попугай склонил голову, моргнул и добавил уже бабушкиным шепотом, бесконечно ласково: «Знаю, Дима, все знаю». В комнате стало так тихо, что слышно было лишь, как сухой ветер колышет ветки за окном. Людмила Горобец, бабушкина верная соратница по четверговым чаепитиям на протяжении тридцати лет, поднялась из-за стола.
Она сделала это с такой монументальной торжественностью, будто собиралась провозгласить независимость кухни. Женщина окинула Дмитрия взглядом, которым обычно награждают внезапно обнаружившуюся в супе муху, и покинула помещение. Оставив сумку на стуле, она через минуту втянулась обратно, и этот короткий визит за вещами выглядел куда более сокрушительным поражением, чем самый громкий скандал.
Дмитрий Владимирович, дернув куртку так, словно она внезапно стала ему мала в плечах, поспешно ретировался из дома. Анжела Павловна проследовала за ним, стараясь смотреть сквозь собственную дочь. Спустя пару дней объявился адвокат Геннадий Львович Казарин.
Он сообщил хриплым голосом курильщика со стажем о втором конверте, который Клавдия Петровна велела вскрыть строго через две недели после официального прощания. Воздух в кабинете Казарина казался спрессованным из бумажной пыли и аромата позавчерашней заварки. На подоконнике мумифицировался кактус, сохранивший форму исключительно из упрямства.
Стены украшали артефакты прошлой жизни в виде календаря за минувший год и портрета ушастого спаниеля. Ксюша забрала флешку с запиской и дома запустила видео. На нем бабушка, облаченная в парадную кофту, вещала с экрана подозрительно четко, пока на заднем плане чернело устройство, нацеленное прямо на диван.
Присмотревшись к застывшему кадру, Ксюша осознала невероятную вещь. Пожилая женщина, полгода умолявшая объяснить ей устройство телевизионного пульта, тайно оборудовала гостиную системой наблюдения с облачным доступом. Половина знакомых Ксюши впадала в ступор при виде роутера, а тут обнаружилась такая цифровая партизанщина.
Камера на полке по-прежнему мигала зеленым глазом, покорно приняв пароль «Ксюша моя 1947». Она открыла доступ к архивам, копившимся с самой весны двадцать четвертого года. Декабрьские кадры Ксюша пересматривала по кругу.
Она наблюдала, как отец с деловитостью риелтора приценивается к дому ради путевки в Турцию. Мать беспокоилась не о совести, а исключительно о фасоне своего лица перед соседями. Фраза отца о том, что на похоронах нужно просто вовремя пустить слезу и выдать порцию правильных слов, прозвучала буднично, будто он обсуждал покупку линолеума в прихожую.
Выбрав три самых красноречивых эпизода, Ксюша доставила их Казарину. После просмотра видеообращения и декабрьских откровений он медленно снял очки, словно они мешали ему осознать масштаб бабушкиного коварства. «Ваша Клавдия Петровна, Ксения Дмитриевна, обладала стратегическим мышлением, которому позавидовали бы лучшие умы нашей адвокатуры…
