Он положил на скобленые доски стола обычный почтовый конверт. Анна замерла. Она узнала эти буквы из миллиона других. Буквы были неровными, с сильным нажимом. Словно тот, кто их писал, очень старался выводить каждую линию. «Дедушке Ивану Петровичу от Соколовой Елены».
Анна протянула руки к конверту. Ее пальцы дрожали так сильно, что она не смогла подцепить край бумаги с первого раза.
За две недели до этого дня в детском доме №5 областного центра был тихий час. За окном шел унылый, мокрый снег. В длинной спальне с рядами железных кроватей пахло мастикой для пола и манной кашей. Двенадцатилетняя Лена лежала на боку, подтянув острые коленки к животу. Она не спала. Дверь скрипнула, и в палату вошла дежурная воспитательница — строгая женщина в синем халате.
Она прошла между рядами кроватей и остановилась возле Лены.
— Соколова, не спишь? — шепотом спросила воспитательница.
Лена отрицательно помотала головой.
— Пойдем в коридор на минуту.
Девочка спустила ноги на холодный линолеум, сунула их в стоптанные тапки и вышла за дверь. Воспитательница оглянулась по сторонам, проверяя, есть ли кто рядом, и достала из кармана халата белый конверт.
— Это тебе. От Ивана Петровича, твоего родственника. Он теперь оформил документы, будет тебе писать официально.
Лена взяла конверт. Она помнила Ивана Петровича, маминого учителя. Он иногда приходил к ним в гости в той, прошлой жизни.
— Иди читай, только тихо.
Воспитательница мягко подтолкнула девочку обратно в спальню. Лена вернулась на койку. Она не стала открывать письмо при всех, она дождалась отбоя.
Ночью, когда остальные дети уснули и в палате стало слышно только ровное дыхание и сопение, Лена с головой накрылась колючим шерстяным одеялом. Она достала из-под подушки маленький круглый фонарик с севшей батарейкой — свою главную ценность, которую она выменяла у старших мальчишек на порцию воскресного пирога. Щелкнула кнопка. Тусклый желтый луч осветил пространство под одеялом.
Лена надорвала край официального конверта. Внутри лежал сложенный вдвое тетрадный лист в клеточку. Письмо было от Ивана Петровича. Он писал, что здоров, что оформил опекунскую переписку и теперь будет присылать ей гостинцы.
Но внутри этого листа в клеточку оказался еще один листок. Маленький, плотный, вырванный из какого-то старого блокнота. Лена развернула его. Почерк на этом маленьком клочке бумаги был другим. Быстрый, летящий, с характерным наклоном вправо, который она помнила так же хорошо, как свое собственное имя.
Девочка поднесла фонарик ближе к бумаге.
«Доченька, родная моя, я жива, я здорова. Я очень сильно люблю тебя и думаю о тебе каждый день. Прости меня, я не могу быть рядом с тобой, но я всегда с тобой. Никому не показывай это письмо. Учись, будь сильной. Мы обязательно встретимся. Твоя мама».
Лена выключила фонарик. Темнота под одеялом стала плотной, осязаемой. Она прижала маленький клочок бумаги к губам. Бумага пахла странно: лесом, дымом и чем-то еще. Незнакомым, но невероятно родным.
Девочка не издала ни звука. Она лежала, сжавшись в комок, и ее плечи судорожно вздрагивали. По лицу катились горячие, неудержимые слезы. Они падали на бумагу, размывая чернила.
Все эти два года, каждый день, когда ее обзывали, когда она дралась, защищая имя матери, где-то глубоко внутри нее жил маленький, липкий страх. А вдруг они правы? Вдруг мама погибла там, в страшной северной глуши?
Но теперь этот страх исчез. Письмо было осязаемым доказательством чуда. Мама жива. Она ее не бросила. В ту ночь в детском доме на кровати у стены спал самый счастливый ребенок на свете.
Утром Лена написала ответ. Она вложила его в официальный конверт для дедушки Ивана Петровича и отдала воспитательнице.
Анна держала этот конверт в руках. В доме было тихо. Михаил налил себе кружку остывшего чая и отошел к окну, давая ей время. Анна осторожно, словно боясь повредить хрупкое содержимое, надорвала край бумаги. Достала сложенный тетрадный лист. Почерк дочери был круглым, старательным.
Она пробежала глазами первые строки, и ее дыхание перехватило. Она опустила письмо на стол, прижала ладонь ко рту, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.
«Читай», — не оборачиваясь, сказал Михаил. «Читай вслух, Аня».
Она снова взяла лист. Ее голос дрожал, прерывался, но с каждым словом становился все увереннее.
«Мамочка», — читала Анна, глотая слезы. «Я так счастлива. Я знала, знала, что ты жива. И я знала, что ты ни в чем не виновата. Тебя обманули злые люди, но я никогда им не верила. Мамочка, у меня все хорошо. Я учусь на одни пятерки. По химии и биологии я лучшая в классе. Я вырасту и тоже стану врачом, как ты. Я буду спасать людей. Воспитательница говорит, что у меня настоящий характер. Мама, я буду ждать. Столько, сколько нужно. Я найду тебя, только дождись. Я люблю тебя больше всех на свете».
Анна дочитала последние строки. Буквы расплывались перед глазами. Она бережно сложила письмо, провела по нему ладонью, разглаживая невидимые складки, и спрятала на груди, под рубашку. Это был ее оберег и ее щит от любых жизненных бурь.
Анна поднялась из-за стола. Она подошла к Михаилу, стоящему у окна. Мужчина повернулся к ней. В его глазах отражался свет от печи. Анна не стала говорить громких слов. Она взяла его большие, тяжелые, покрытые застарелыми шрамами и мозолями руки в свои. Она наклонилась и прижалась губами к его костяшкам…
