В тот день Катю осмотрел психотерапевт. Диагноз звучал страшно — диссоциативное расстройство, бегство от реальности, спровоцированное экстремальным стрессом. Доктор сказал, что при правильном лечении и поддержке с этим можно справиться.
На следующий день Кате сделали операцию. Маленькое тельце, уже полностью сформированное, с красивыми тонкими чертами, было таким беззащитным. Мы вчетвером стояли в маленькой пустой комнате.
В крошечном гробике, который Артем не выпускал из рук, лежали цветы. Мы молча прощались. И только тогда Катя впервые за все это время посмотрела правде в глаза.
Она зарыдала громко, безутешно. Она оплакивала не только свою потерянную дочь, но и ту счастливую иллюзию, в которой жила последние недели.
Прошло три месяца. За окном лежал глубокий, чистый снег. Он укутал город в белое безмолвие, словно пытаясь скрыть под своим покровом все шрамы и боль.
Катя все это время находилась в специализированной клинике. Это было тихое уединенное место, окруженное лесом. Ежедневные сеансы с психотерапевтом, групповые занятия и, главное, наша непрекращающаяся поддержка медленно, но верно делали свое дело.
Она училась заново смотреть на мир, не отворачиваясь от реальности. Первые недели были сущим адом, чувство вины пожирало ее изнутри. Она отказывалась есть, часами лежала, глядя в одну точку, или плакала, повторяя одну и ту же фразу: «Я убила его, я сама».
Психотерапевт объяснил нам, что это самый тяжелый этап. Защитная стена иллюзий рухнула, и человек остался один на один с правдой, которую его сознание считает приговором. Я ездила к ней каждые два дня.
Женя и Артем — почти каждый вечер после работы. Мама приезжала по выходным, привозила домашнюю еду и подолгу сидела у ее кровати, молча гладя ее по руке. Это молчание было красноречивее любых слов утешения, в нем была вся глубина материнской любви и скорби.
Мы сидели с Катей в общей гостиной клиники. За большим окном медленно падали снежинки. Здесь все было устроено так, чтобы создавать ощущение покоя и безопасности.
«Мариш», — тихо сказала она, не отрывая взгляда от огня, — «доктор говорит, что я не виновата, что это стечение обстоятельств, но я… я не могу в это поверить. Я все время прокручиваю в голове тот день. Если бы я просто осталась, если бы я просто послушала врача…»
В ее голосе больше не было истерики. Осталась только глубокая, бездонная печаль и въевшееся в душу чувство вины. «Катюш, если бы…» — я взяла ее руку.
Она была теплой, и это был хороший знак. «Это самый страшный яд. Ты приняла решение, исходя из того, что чувствовала тогда».
«Ты чувствовала себя хорошо, ты не могла знать, что будет дальше. Никто не мог». Артем был ее тенью, ее ангелом-хранителем.
Он не отходил от нее. Вся его жизнь теперь была подчинена одной цели — вытащить жену из этой черной дыры. Он тоже ходил к психотерапевту, который учил его, как правильно поддерживать Катю, как не дать ей утонуть в самобичевании и как не утонуть в нем самому.
«Я должен был знать», — признался он мне однажды. «Я должен был больше времени проводить с ней, и тогда бы этого не произошло. Если бы я был рядом, я бы настоял, чтобы она осталась в больнице».
«Артем, прекрати», — твердо сказала я. «Ты не можешь взять на себя ее вину, иначе вы утонете вдвоем. Вы оба не виноваты».
«Случилась трагедия, просто страшная, нелепая трагедия». Женя наблюдал за ее состоянием и как врач, и как член семьи. «Ее вина иррациональна, но для нее она абсолютно реальна», — объяснял он мне по вечерам.
«Главное сейчас — не разубеждать ее, а помочь ей самой себя простить. Это самый долгий и трудный путь. Но она сильная, она справится».
Четыре месяца спустя, когда первые ручьи возвестили о приходе весны, Катю выписали. Мы встречали ее все вместе. Когда она вошла в свою квартиру, она первым делом пошла в детскую.
Комната так и стояла нетронутой. Белая кроватка, мобиль со зверятами, стопки крошечной одежды на комоде. Она долго стояла на пороге, не решаясь войти.
Артем подошел к ней сзади и обнял за плечи. «Может, уберем все это?»
