Комната плыла перед глазами. Свет ночника казался слишком ярким. Горло жгло.
Лоб горел так, будто под кожей тлел огонь. Она несколько раз пыталась встать, чтобы дойти до ванной, но ноги подкашивались. Один раз она все-таки поднялась, сделала несколько шагов и едва не упала.
Вернулась к кровати почти вслепую. Потом все смешалось. Сны, жар, чьи-то голоса издалека, гул крови в висках.
Утром Фахад собирался на важную встречу раньше обычного. Он вышел из кабинета, отдавая короткие распоряжения помощнику по телефону и уже собирался пройти мимо крыла, где находились комнаты Софии, когда услышал странный звук. Что-то глухо ударилось о пол.
Затем стало тихо. Он остановился мгновенно. Телефон опустился вдоль руки.
Несколько секунд он стоял неподвижно прислушиваясь, а потом быстро пошел туда. Дверь ее комнаты оказалась не заперта. Он вошел и сразу почувствовал тяжелый горячий воздух, какой бывает в помещениях, где давно никто не открывал окна и где лежит человек с высокой температурой.
На полу у края кровати сидела София, полусогнувшись, будто пыталась подняться, но не смогла. Одной рукой она держалась за покрывало, другой бессильно касалась лба. Ее волосы рассыпались, лицо было слишком бледным, губы пересохли, а взгляд, когда она подняла его на него, был мутным и почти не узнающим.
«София!» резко произнес Фахад, уже подходя ближе. Она попыталась что-то сказать, но из горла вышел только хриплый шепот. «Мне нормально».
Это прозвучало так слабо, что он стеснул зубы. Он опустился рядом, коснулся ее лба и едва не отдернул руку. Жар был сильный, пугающий.
«Черт». Следующее мгновение вся его холодная вылочка слетела, как если бы ее никогда и не было. Он поднял ее на руки и она, слишком измученная, чтобы спорить, только закрыла глаза и слабо уткнулась лбом ему в плечо.
Он уложил ее на кровать, велел немедленно вызвать личного врача и принести холодную воду, полотенца, лекарства. Слуги впервые за все время увидели в нем не спокойную власть, а почти жесткую тревогу. Его голос не становился громче, но от этого звучал еще страшнее.
Все делалось мгновенно. Врач приехал быстро, осмотрел ее, измерил температуру и нахмурился. Сильный вирус.
Возможно грипп. Обезвоживание. Она давно в таком состоянии.
Он поставил укол, дал указания по лекарствам, велел следить за температурой и не оставлять ее одну. Сказал, что ночью состояние может ухудшиться, если жар не спадет. После его ухода в комнате стало тихо.
Слуги принесли все необходимое и бесшумно исчезли. Фахат остался сидеть у кровати, сам не отдавая себе в этом отчета. Несколько минут он смотрел на Софию, не двигаясь.
Ее лицо без привычной собранности казалось моложе и беззащитнее. На лбу выступил пот, ресницы дрожали. Иногда она слабо вздрагивала от озноба, хотя тело горело.
Он взял влажное полотенце и осторожно положил ей на лоб. «Надо же», тихо сказал он почти себе самому, «ты решила сломаться именно сейчас». Она ничего не ответила, только чуть повернула голову и что-то неразборчиво прошептала на украинском.
Он не понял слов, но тон был такой беспомощный, что в груди у него неприятно сжалось. Весь день он провел рядом, отменив две встречи и передав остальные заместителям. Это было почти немыслимо для человека, который годами не позволял себе сбивать график ради чего-то личного.
Но сейчас график перестал существовать. Каждые полчаса он проверял температуру, менял компрессы, заставлял ее пить воду маленькими глотками. Когда она отталкивала стакан, потому что не было сил, он садился ближе и говорил уже не холодно, а низким, почти мягким голосом, который сам у себя редко слышал.
«Пей, еще немного. Ты не имеешь права сейчас спорить». Иногда она приоткрывала глаза и смотрела на него, словно не до конца понимая, сон это или явь.
Один раз попыталась отодвинуть его руку. «Тебе не обязательно», едва слышно прошептала она. «Обязательно», жестко ответил он.
«Замолчи и поправляйся». К вечеру температура подскочила еще выше. София начала бредить, говорила обрывками, звала мать.
Один раз вдруг крепко вцепилась в его запястья и выдохнула так тихо, что он едва расслышал. «Не оставляй». Фахад замер.
На его лице ничего не изменилось, но внутри будто кто-то резко провел ножом по старой, никогда не тронутой защите. Он накрыл ее пальцы своей ладонью и, не понимая, откуда берутся эти слова, сказал почти шепотом. «Я здесь».
«Держись, София. Ты сильная». Ночь тянулась долго.
За окнами дворца шумело море, в саду горели мягкие фонари. Дом дышал обычной, безукоризненной тишиной, но в этой комнате существовал совсем другой мир. Здесь было слышно ее тяжелое дыхание, шорох ткани, стук ложки о стакан, шелест влажной ткани по коже.
Фахад несколько раз менял рубашку, потому что на ней оставались следы воды и лекарства. Он не уходил даже на час, только раз встал к окну, провел рукой по лицу и с каким-то почти злым недоверием подумал, что уже не узнает себя. Что бы сказал его отец, увидев эту сцену? Что бы сказал он сам себе всего месяц назад? Миллиардер, человек из железа, сидит ночью у кровати женщины, которая по договору должна была быть просто красивой частью репутации.
К рассвету жар начал медленно спадать. Когда первые бледные полосы светолепли на стены, София проснулась уже без горячечного бреда. Голова все еще была тяжелой, тело ломило, но сознание стало яснее.
Она открыла глаза и некоторое время не сразу поняла, где находится, потом увидела кресло у кровати. В нем, слегка склонив голову и неудобно вытянув длинные ноги, спал Фахад. На нем была та же рубашка, только рукава закатаны выше локтей.
Волосы чуть растрепались. На лице, освобожденном от привычной жесткости, проступила странная уязвимость. Он выглядел не как человек, который все контролирует, а как мужчина, слишком долго не позволявший себе быть живым.
София смотрела на него молча. Сердце вдруг ударило так странно, будто на секунду оступилось. Она вспоминала разрозненные обрывки ночи.
Холодное полотенце, его голос. Свою ладонь в его руке. И впервые за все время она почувствовала не просто симпатию, не просто интерес, а опасное нежное смятение.
Такое чувство приходит не тогда, когда человек красив и силен, а тогда, когда ты случайно видишь его без доспехов. Она чуть пошевелилась, и он тут же открыл глаза. Немедленно, как просыпаются уставшие люди, а мгновенно, как те, кто привык быть на стороже даже во сне.
«Ты как?», спросил он, сразу поднимаясь. «Лучше», сказала София Хрипла. Он уже наливал воду, проверял ее лоб ладонью, вызывал врача, снова становясь собранным.
Но теперь она знала, что видела ночью не маску. «Спасибо», тихо сказала она. Он на секунду задержал на ней взгляд.
«Не стоит». «Стоит», ответила она. «Ты не обязан был сидеть здесь всю ночь».
Он отвел глаза чуть в сторону. Врач сказал, что тебя нельзя оставлять одну. Это была ложь лишь наполовину, и они оба это поняли.
После выздоровления он будто испугался собственной мягкости. Несколько дней снова стал суше обычного. Говорил кратко, почти не задерживался рядом…
