Позже, когда чай уже остыл, Ярина вдруг сказала:
— Назар, вы серьёзно про своё бюро?
Он поднял глаза.
— Да.
— Не как эмоциональная фраза отцу?
— Нет. Я давно думал. Просто всё время откладывал.
— Тогда у меня есть контакт. Один человек ищет архитектора для реконструкции старого торгового здания. Это не подарок и не «по знакомству». Там будет выбор из нескольких предложений. Честный конкурс. Но вам могут дать возможность показать концепцию.
Назар перевёл взгляд на меня.
— Это от тебя?
— Нет, — сказала я. — Это Ярина. И конкурс, как она сказала, честный.
— Я не хочу начинать с чужих протекций.
— Знакомство — не победа, — заметила Ярина. — Побеждают идеей. Или не побеждают. Вас просто пустят в комнату, где можно говорить.
Назар подумал. Не долго, но честно. Я видела, как внутри него спорят две вещи: желание сделать всё самому и понимание, что иногда самостоятельность не означает отказ от любой двери. Важно, что ты делаешь, когда дверь открылась.
— Хорошо, — сказал он. — Я готов попробовать.
Ярина кивнула, будто именно этого ответа и ждала.
— Тогда завтра пришлю контакты.
На следующее утро позвонила Лидия Романовна. Я увидела её имя на экране и несколько секунд просто смотрела. После вчерашнего разговора я ожидала чего угодно: холодной обиды, обвинений, попытки сгладить, просьбы «понять сложную ситуацию». Но голос у неё оказался не таким, каким я его знала. Ни светским, ни матерински ласковым, ни контролирующим. Просто тихим. Уставшим.
— Оксана, Степан рассказал мне о вчерашнем разговоре.
Я молчала.
— Я хотела бы встретиться. Без него. И без Назара. Не для того, чтобы оправдываться.
— А для чего?
Она выдохнула.
— Чтобы хотя бы один раз поговорить без декораций.
Эта фраза решила всё.
Мы встретились в маленьком кафе у остановки. Не в ресторане, не в месте с мягкими креслами и дорогой посудой, а в простом помещении с витриной, где лежали пирожки, и несколькими столиками у окна. Лидия Романовна уже сидела там, но впервые не выглядела хозяйкой пространства. Волосы были собраны небрежно, пальто застёгнуто неровно, руки обхватывали бумажный стакан с кофе. Она постарела за ночь не внешне даже, а как-то изнутри. Исчезла натянутая гладкость.
Я села напротив.
— Спасибо, что пришли, — сказала она.
Я не ответила вежливой фразой. Просто кивнула.
Лидия Романовна смотрела на стол, потом подняла глаза.
— Я знала о долгах. Знала, что всё хуже, чем Степан показывает. Знала про новый иск. Но я не знала, что он пошёл к вам напрямую и просил скрыть разговор от Назара.
— Не знали?
— Нет.
Она сказала это твёрдо, без привычной мягкости. Я поверила не сразу, но отметила: сейчас она не пытается сделать голос красивее. Не пытается понравиться. Это уже было новым.
— Я не снимаю с себя вину, — продолжила она. — Просто моя вина в другом. Я шесть лет помогала держать фасад. Дом, ужины, фотографии, разговоры о проектах. Я сама участвовала в этом. Не потому, что верила, будто мы богаты. А потому, что боялась, что если всё назвать вслух, то рухнет не только картинка, но и мы.
Она сделала глоток кофе, поморщилась — напиток, видимо, был уже холодным.
— Назар всё видел, — тихо сказала она. — Дети вообще видят больше, чем мы думаем. Даже взрослые дети. Он не спрашивал, а я делала вид, что молчание — это защита. На самом деле это была трусость.
Я смотрела на неё и впервые не могла положить её на одну полку со Степаном Григорьевичем. Они оба жили в одной декорации, но, кажется, по разным причинам. Он пытался снова стать тем, кем был. Она боялась признать, что того мира уже нет.
— Почему вы проверяли меня на обеде? — спросила я.
Лидия Романовна закрыла глаза на секунду.
— Потому что он попросил. И потому что я согласилась. Это честный ответ. Он сказал, что нужно понять, какая у вас семья, есть ли устойчивость. Я понимала, что за этим стоит. Но всё равно пошла. Мне стыдно.
Я ничего не сказала. Стыд — вещь, которую нельзя облегчать чужим быстрым «ничего страшного». Иногда человеку нужно посидеть с ним рядом и не убегать.
— Оксана, — сказала она. — Я не прошу вас считать нас хорошими. И не прошу забыть. Я просто хочу, чтобы вы знали: вчера что-то закончилось. Может, поздно. Но закончилось. Если вы с Назаром захотите когда-нибудь строить с нами нормальные отношения, я попробую быть в них настоящей. Без камина и готовой улыбки.
За окном шли люди. Кто-то нёс пакет с продуктами, кто-то торопился под мелким дождём, кто-то разговаривал по телефону, не замечая ни нас, ни нашей маленькой семейной развязки за столиком у окна. Мир не останавливается, когда у людей рушатся фасады. Это, наверное, даже хорошо.
— Я не ваш враг, Лидия Романовна, — сказала я. — И никогда им не была. Мне нужно было понять, кто передо мной. Не картинка, а человек.
Она кивнула. Глаза у неё блестели, но она не плакала.
— Теперь поняли?
— Начала.
Это был самый честный ответ, который я могла дать.
Перед уходом она вдруг спросила:
— Ваша мама согласится встретиться со мной? Когда-нибудь. Не сейчас, если рано.
Я подумала о маме: о её кухне, старом чайнике, ровной спине, умении молчать так, что человек рядом начинает слышать сам себя.
— Это решит она, — сказала я. — Но я передам.
Лидия Романовна не стала настаивать. Просто кивнула. И это тоже было хорошим знаком. Впервые она не пыталась управлять сценой до конца…
