А затем мужчина подвел итог спокойным, сытым голосом, сказав, что Евгений им больше не помеха. Выключив компьютер, я долго сидел в остывающей машине, вслушиваясь в гул просыпающегося города. Серое утреннее небо постепенно растворяло ночную мглу.
Медленно повернув ключ зажигания, я направил автомобиль в сторону дома. Привычный маршрут казался совершенно чужим. Знакомая калитка скрипнула с привычным звуком, а в окне первого этажа горел теплый, уютный свет.
Переступив порог кухни, я ощутил сладковатый запах свежесваренной овсяной каши. Светлана стояла у плиты в безупречно чистом фартуке. Обернувшись на звук моих шагов, невестка заботливо свела брови на переносице и мягко спросила, куда же я ушел в такую рань, даже не предупредив.
Внутри меня поднялась темная, глухая волна ярости. Хотелось схватить эту женщину за плечи и трясти, пока с ее лица не спадет маска счастливой сиделки. Сделав глубокий вдох, я медленно опустился на стул и ответил, что мне совершенно не спалось.
Я сказал, что решил проехаться по пустым улицам, подышать воздухом. Она понимающе вздохнула, поставила передо мной дымящуюся фарфоровую чашку и негромко предложила выпить горячего. Невестка добавила, что мне сейчас нужно беречь сердце ради них всех.
Смотря на золотистую жидкость в чашке, я впервые за многие годы почувствовал то самое забытое, острое чувство охотника. Это был момент, когда ты уже точно знаешь, кто сидит перед тобой на стуле для допросов, но подозреваемый еще уверен в своей полной безнаказанности. Игра началась, и правила в ней теперь буду диктовать я.
Следующие несколько суток слились в один тягучий, изматывающий марафон. Жить под одной крышей с людьми, которые хладнокровно отняли жизнь у твоего единственного ребенка, — это пытка, для которой еще не придумали подходящего названия в уголовном кодексе. Каждое утро я спускался по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж, стараясь шаркать ногами чуть сильнее обычного.
Мне приходилось играть самую отвратительную роль в моей жизни. Это была роль угасающего, теряющего рассудок старика, который покорно ждет своего конца в окружении заботливых стервятников. Светлана продолжала вести хозяйство с пугающей методичностью.
Невестка готовила диетические супы, протирала пыль на книжных полках и неизменно встречала меня сочувствующим взглядом. Разве можно было представить, что стены, возведенные моими руками, станут молчаливыми соучастниками этого леденящего душу спектакля? В среду после обеда мы сидели в просторной гостиной.
Я специально уронил на пол пульт от телевизора и сделал вид, что забыл, куда его положил, беспомощно озираясь по сторонам. Светлана подняла пластиковый прямоугольник с ковра, ласково коснулась моего плеча и мягко отметила, что я стал совсем рассеянным после похорон. Она добавила, что мне нужно беречь голову и больше отдыхать.
Под кожей мгновенно пробежал колючий мороз, а кулаки рефлекторно сжались в карманах домашней кофты. Больше всего на свете мне хотелось перехватить ее тонкое запястье и заставить смотреть мне в глаза, пока она не выдаст всю правду. Но вместо этого я лишь сутуло кивнул, изобразив на лице растерянную улыбку.
Краем глаза я заметил легкое движение на диване. Девятнадцатилетняя Марина, ни на секунду не отрывающаяся от экрана смартфона, чуть изменила угол наклона аппарата. Раздался едва уловимый щелчок виртуального затвора фотокамеры.
Девочка скрупулезно собирала доказательную базу для будущей медицинской комиссии. Каждая моя оплошность, каждая пролитая капля чая или забытое слово бережно архивировались в цифровой памяти. В те же дни в нашем доме стал открыто появляться Антон.
Мужчина вел себя подчеркнуто вежливо, но его хозяйский, оценивающий взгляд выдавал истинные намерения с головой. Он осматривал дубовые панели в коридоре, проверял тягу в камине и уверенно садился во главе обеденного стола. На то самое место, где раньше всегда ужинал Женя.
На его правой руке тускло поблескивал массивный серебряный перстень. Тот самый, о котором говорил мой мальчик в своем предсмертном видеообращении. Как долго человек способен притворяться слепым и немощным, когда каждая клетка его тела требует немедленного жесткого возмездия?
В пятницу утром, убедившись, что Светлана занята работой в саду, я тихо покинул дом. Вызвав неприметное такси до центра города, я отправился к человеку, которому мог доверить свою жизнь. Адвокат Гаврилов был моим давним проверенным товарищем еще со времен совместной службы в прокуратуре.
Он был честным, дотошным и невероятно осторожным юристом, который давно перешел в гражданскую практику, но былую сыскную хватку не растерял. Кабинет Гаврилова пах старой бумагой, крепким черным чаем и дорогой кожей. Мы заперли дверь на ключ, задернули плотные жалюзи и включили компьютер.
Я передал ему флешку. Почти полтора часа в комнате стояла мертвая тишина, прерываемая лишь ровным голосом Жени с видеозаписи и глухими репликами с кухонного аудиофайла. Гаврилов остановил воспроизведение звука ровно на той секунде, где Антон произносил фразу о том, что Евгений им больше не помеха.
Старый юрист оперся локтями о стол, снял очки и глухо проговорил, что это чистой воды уголовное дело. Он констатировал, что здесь пахнет умышленным преступлением, совершенным группой лиц. Я смотрел на поседевшую голову старого друга и чувствовал, как внутри сжимается тугая пружина холодной решимости.
Его слова лишь подтвердили то, что я и так прекрасно понимал. Но процессуальный опыт диктовал свои суровые правила. Одной лишь записи, сделанной незаконным путем, для гарантированного приговора будет ничтожно мало.
Немного помолчав, я твердо ответил, что прекрасно это знаю. Я пояснил, что если сейчас пойду к следователю с голыми записями, они наймут лучших адвокатов, и все развалится в суде. Мне нужны были железобетонные доказательства.
Гаврилов молча кивнул, соглашаясь с моей логикой. Адвокат извлек накопитель из разъема и бережно поместил его в тяжелый огнеупорный сейф, стоящий в углу кабинета. Затем он потянулся к телефонному аппарату.
Действовать нужно было на упреждение, перекрывая кислород противнику. Связавшись со службой безопасности банка, Гаврилов распорядился немедленно установить режим максимальной блокировки на все мои личные счета и ячейки. Юрист доходчиво объяснил в трубку, что отныне любая, даже самая незначительная финансовая операция требует моего исключительного личного присутствия и расширенной проверки документов.
Положив трубку, он пояснил, что пока эта бетонная стена стоит, преступники не смогут вывести ни копейки. Даже если им удастся мастерски подделать мою подпись на доверенности, банк не пропустит операцию. Сделав глоток остывшего чая, Гаврилов достал из визитницы ничем не примечательную серую карточку и протянул ее мне через стол…
