За неделю Марина без обсуждений выстроила новый распорядок. Уже на третий день она заметила, что Алексей до десяти утра ничего не ест: Галина приходила позднее, а сам он не хотел спускаться на пустую кухню. К обеду он становился раздражительным и ел с голодом человека, пропустившего завтрак. На четвёртое утро Марина приготовила яичницу, постучала, дождалась ответа, поставила тарелку на его стол в четверть девятого и ушла без объяснений. Благодарности не последовало. Зато на следующий день к тому же времени дверь кабинета уже была открыта.
Открытая дверь была единственным подтверждением, которое ей требовалось. Алексей не любил признавать нужду даже в простых вещах, поэтому Марина не заставляла его формулировать просьбу. Она также не превращала завтрак в услугу, за которую полагается эмоциональная плата. Тарелка появлялась в одно и то же время, он ел, а затем день продолжался. Именно повторяемость постепенно создавала безопасность, которой прежде не было ни у одного из них.
По вечерам она читала. Экономические обзоры сменялись юридическими документами, главы книг — новыми расчётами. Один длинный правовой текст оказался настолько плотным, что к концу рябило в глазах уже у самой Марины. Алексей иногда прерывал чтение, чтобы вслух сформулировать мысль, и не требовал ответа. Марина умела ждать, не превращая паузу в неловкость. Их разговоры тоже оставались короткими: точный вопрос, точный ответ, никаких обязательных любезностей. Такой способ общения подходил обоим. Девушка постепенно различала оттенки его молчания, а он, похоже, убеждался, что рядом с ней не нужно защищаться от навязчивого участия каждую минуту.
На восьмой день привычный порядок неожиданно оборвался. Утром дверь Алексея оказалась запертой. На первый стук никто не ответил, после второго из комнаты резко донеслось, что завтрак не нужен. Марина оставила тарелку у порога и ушла. К обеду он так и не появился. Валентина Павловна, сидевшая за кухонным столом с необычно прямой спиной, сама объяснила причину: на эти дни приходится годовщина аварии. Каждый год сын на сутки или двое отгораживается от всех. Хозяйка попросила не входить, если он не позовёт. Марина ответила, что и без просьбы не станет нарушать закрытую дверь.
Однако около половины десятого вечера тишина за стеной стала иной. Обычно оттуда доносились клавиши, шорох бумаги или едва слышная музыка. Теперь не было ничего. Марина постучала и сказала, что не войдёт, а только предложит выбор: она может почитать вслух или посидеть в коридоре, если ему важно знать, что неподалёку есть человек. Ответа долго не было. Затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась примерно на треть.
В комнате не горел свет. Алексей развернул кресло к тёмному окну и велел ей уйти. Марина не спорила. Она внесла стул, поставила его у стены на почтительном расстоянии и села. Минут двадцать они молчали. Умение присутствовать, не забирая чужого воздуха, Марина приобрела ещё в детстве, когда любое пространство приходилось делить с десятками других детей. Сейчас оно оказалось важнее любых утешительных фраз.
Наконец Алексей заговорил, не оборачиваясь. В аварии погиб его отец; сам он очнулся в больнице через четыре дня. Врачи сказали, что отец умер сразу и не страдал, будто эта подробность могла облегчить вину. Не облегчила. За рулём находился Алексей. Он только получил права, ему было восемнадцать, а уставший после дороги отец попросил сменить его. Марина не сказала, что всё понимает, потому что не могла понимать этого опыта. Она произнесла лишь: «Я слышу». Напряжённые плечи Алексея едва заметно опустились, и в стене, которой он окружил себя, появилась первая крохотная трещина…
